...
9 августа 2025 г., 16:16
— Моя дорогая, что за мысли бродят в этой очаровательной головке?
— Просто думаю.
— Думаете, милая? Опасное занятие. Сколько раз я задумывался за всё время нашего — скажем прямо — долгого и примечательного знакомства, чем обернулся бы для мира тот случай, если бы вы снизошли до занятий столь низменным искусством, как умственная деятельность.
Он не отказался от своей излюбленной манеры поддразнивать её — с изящной, но язвительной иронией, — однако в его голосе уже не было той холодной насмешки, которой она так опасалась в последние годы их брака. Скорее, в этих словах звучало напоминание о самых первых встречах, когда он дразнил её с нежностью, находя особое удовольствие в её острых, колких ответах — таких свежих и живых на фоне её современниц, этих жеманных «леди», для которых светские приличия были превыше всего.
Тогда она и половины его намёков не понимала — его переменчивое настроение было для неё столь же загадочно, как строки Шекспира, — но она знала одно: когда Ретт Батлер смеётся над ней, это не проходит мимо. И теперь, будучи уверенной в их возродившейся любви (какая странная мысль!), она могла позволить себе ответить, показать, что умеет думать ничуть не хуже других.
— Как же вам, сэр, не повезло быть безнадёжно влюблённым в столь глупую женщину, — с показной обидой произнесла она, поднимаясь с кровати, в то время как его широкая ладонь лениво скользнула по её плечу (как же трудно было вырваться из этого тепла!), и направилась к маленькому диванчику у противоположной стены. Он тихо рассмеялся ей вслед — его густой, бархатный бас отразился от потолка и, вернувшись, пробежал по её коже лёгкой дрожью.
Она только надеялась, что он не заметил, как даже его смех пробуждает в ней желание.
— Ах, Скарлетт, я вижу, задел вашу знаменитую гордость О’Хара. Уверяю вас, дорогая, я никогда не считал вас «глупой» в том смысле, о котором вы говорите, — любой мужчина, взглянув на ваши предприятия, решил бы, что ими владеет самый проницательный делец во всей Джорджии. И это не лесть, миссис Батлер, а чистая правда. — Удовлетворение, с которым он отметил выражение её лица, было очевидно: в нём не было ни тени прежней приторной наигранности. Скарлетт смотрела на него так, будто её действительно волновало, что он думает, а не просто что он говорит. — Я имел в виду, моя дорогая, не ваши познания в искусстве, литературе или поэзии, которыми вы никогда не интересовались, — продолжил он, — а вашу привычку откладывать все мысли «на завтра».
Вдруг лицо, которое он знал и любил с её шестнадцати лет и которое всегда могло быть либо беззаботно-весёлым, либо пламенно-гневным, стало серьёзным и печальным. Скарлетт подняла на него зелёные глаза.
— Я поняла, что «завтра» не всегда настанет, Ретт.
Медленно, почти бесшумно, Ретт поднялся с кровати и подошёл к ней. Опустился на колени перед диванчиком, глядя на неё тем внимательным, жадным взглядом, который она видела много раз, но никогда не понимала до конца. Его тёмные глаза были глубоки и полны, как источник его любви к ней — и её к нему. Это был колодец, в который хотелось спуститься вдвоём, пусть и страшно от неизведанной глубины. Любовь, что она сейчас чувствовала, была так велика, что на миг лишила её сил, и она отвела взгляд, уткнувшись в бордовую ткань ковра.
Он коснулся её подбородка, приподнял лицо:
— Вы изменились.
В его голосе не было ни упрёка, ни злости, ни особой радости. Как всегда, она не могла понять, о чём думает любимый мужчина, но глубоко внутри ощутила, как их связь словно наполнилась силой, как раньше наливались плодами яблони в летние месяцы в Таре. Его серьёзный взгляд оставался непроницаемым, пока на губах не мелькнула лёгкая усмешка, и напряжённое волшебство их близости не рассеялось. Скарлетт выдохнула с облегчением.
— Надеюсь, это комплимент, капитан Батлер, а не одна из ваших грубых шуточек, — ответила она, кокетливо копируя манеры южной красавицы. Она поднялась, будто собираясь что-то взять с туалетного столика, но Ретт тоже встал, и она не нашла в себе сил пройти мимо него равнодушно. Его высокий рост, его присутствие всегда приковывало внимание — и как бы она ни старалась, игнорировать его она не умела.
— Всё ещё охотитесь за комплиментами, Скарлетт? Видимо, вы изменились меньше, чем я думал, — усмехнулся он и, ухватив её за талию, усадил к себе на колени. Скарлетт непроизвольно заёрзала от этой дерзости, пока он не прошептал ей в самое ухо: — И, к слову, когда дело касается вас, грубость и комплимент в девяти случаях из десяти — синоним.
Она залилась румянцем, разрываясь между тем, чтобы вырваться или спросить, что значит «синоним».
— Прошу вас отпустить меня, сэр, — сказала она с той степенью достоинства, на которую была способна. — Вы мешаете моей попытке… э… — окончание фразы упорно не находилось, слишком отвлекало тепло его дыхания у шеи и лёгкие прикосновения пальцев на талии, — …расчесать волосы. Господи, да он щекочет плечо усами! Таких мужчин, как Ретт Батлер, и на свет пускать нельзя.
— О нет, теперь я вас не отпущу. И, кроме того, я не хочу, чтобы вы сами расчёсывали волосы — я хочу сделать это сам, как раньше, — его палец скользнул от затылка к прядям и дальше к самым концам её тёмных волос. — Но, моя дорогая, мы, кажется, отвлеклись в нашей маленькой словесной дуэли — я спрашивал, о чём вы думали, когда у вас на лице появилось это удивительно милое выражение, что я заметил минуту назад.
Она почти успела забыть об этом.
— О, Ретт, я не хочу говорить… это прозвучит глупо. — Его внимание сразу же обострилось. Она звучала почти… смущённо? Скарлетт О’Хара — и смущение? Он никогда бы не подумал, что её гордость позволит показать такую настоящую, уязвимую робость. За все годы он, конечно, не раз ставил её в неловкое положение, сбивая спесь, но это… это было не похоже на задетое самолюбие или пустое кокетство. Здесь угадывалась эмоциональная незащищённость.
Он быстро понял, что находит в этих новых проявлениях её уязвимости ту же притягательность, что и в её силе.
Впрочем… что же Ретт Батлер не находил притягательным в Скарлетт О’Хара?
— Глупо? Разве я когда-либо заставлял вас чувствовать себя глупо, дорогая? — Он легко представил себе тот раздражённый взгляд, которым она бы его одарила, окажись они лицом к лицу. — Впрочем, это неважно, потому что я не отпущу вас, пока вы не скажете. — Он прижал её к себе чуть крепче, уверенный, что его трофей не вырвется.
— Ретт Батлер, отпустите меня!
Протест был наполовину притворным, и он это прекрасно знал. Скарлетт никогда не могла просто уступить — её натура требовала, чтобы она всегда бросала вызов. Он чувствовал, как от его объятий её пульс учащается — и решил воспользоваться преимуществом.
— Скажите, что было у вас на уме, Скарлетт, или мне придётся прибегнуть к грязным методам.
— Хотела бы я на вас посмотреть… — начала она, но он оборвал её, покрыв поцелуями обнажённое плечо и шею. Она вздрогнула от неожиданности, а он тихо рассмеялся.
— Ретт, вам лучше…
— Что, моя дорогая? — засмеялся он. — Остановиться или продолжить?
— Ах, вы… — она заёрзала сильнее, уже вовсе не играя, и он снова задумался, почему после всего пережитого она всё так же бросает вызов его очевидному физическому превосходству. Наверное, потому, что она — Скарлетт О’Хара-Гамильтон-Кеннеди-Батлер, и не признает за ним первенства ни в чём. — Ладно уж! Скажу вам, о чём я думала, Ретт Батлер. Я… я думала… о нашем первом поцелуе!
Чего он ожидал — только не этого. Удивление было настолько сильным, что Ретт ослабил хватку, и она тут же воспользовалась моментом, соскользнув с его колен и направившись к зеркалу и туалетному столику, которые привлекли её внимание раньше. В отражении он видел смесь смущения и хрупкости — и ему непременно хотелось узнать, почему.
— Ну надо же, — с лёгким лукавством произнёс он с дивана, — я начинаю верить, что у вас выросло романтическое сердце, Скарлетт. Я никогда не знал, чтобы вы задерживались мыслями в прошлом. И всё же — когда это был наш первый поцелуй, напомните мне, дорогая? Их ведь было так много, что легко сбиться со счёта.
Через зеркало она прищурилась на его насмешливую улыбку, торопливо и без всякой нужды нанося румяна на и без того пылающие щёки.
— Ах, полно вам, Ретт Батлер, вы прекрасно знаете, когда это было! В ту ужасную ночь, на дороге из Атланты, когда Шерман сжёг город дотла. — Она величественно закрыла глаза. — И, раз уж мы вносим ясность, должна сказать, что я вспомнила ваше дерзкое поведение вовсе не потому, что оно навеяло мне тёплые воспоминания. — Лицо её горело, а он только наслаждался её тщетными попытками принизить значимость их притяжения. — Я подумала об этом… потому что Элла взрослеет, и, боюсь, скоро она спросит меня о моём первом поцелуе с её «дядей Реттом».
— Первый поцелуй со мной? Это был ваш первый настоящий поцелуй с мужчиной, Скарлетт. И мы оба это знаем.
— Мой первый поцелуй был со Стюартом Тарлтоном, и это было за годы до того, как я вас встретила. — На самом деле, всего за год, но он не обязан был знать об этом. Он был невероятно самоуверен и знал, что она его любит… но нужно ли ему было знать, что она никогда не испытывала ничего, что хоть отдалённо напоминало его прикосновения? — Или это был Брент? Никак не могу вспомнить… — Она отвернулась от зеркала и повернулась к нему, словно и правда пытаясь решить загадку.
— Вижу, впечатление на вас это произвело сильное, — Ретт выпрямился и подался вперёд, с особым вниманием вслушиваясь в её слова. Он знал: в ней скрыта куда большая способность к глубоким размышлениям, чем она сама готова себе признать. Но Скарлетт предпочитала жить, а не думать. Её дух жаждал осязаемых удовольствий, а эфемерная философия была чужда там, где царили страсть и сердце. И всё же… сейчас она, казалось, пыталась задуматься.
Скарлетт никогда не переставала его удивлять.
— О, вы просто жалеете, что не украли мой первый поцелуй, — надула она губы.
— Что до меня, то я считаю, что именно я его и украл, — спокойно ответил он, сложив руки на коленях. — Итак, Скарлетт, что именно из того первого поцелуя вы сейчас вспоминали?
Она нахмурилась, на лбу пролегли маленькие складочки, придавая её лицу задумчивость.
— Ну… не поймите меня превратно, Ретт. Но сначала я даже не могла вспомнить, когда именно это было.
Ретт театрально схватился за сердце, будто оно разрывалось на части. Скарлетт не обратила на это внимания, говоря больше самой себе:
— Я долго думала и была уверена, что это было в день похорон Фрэнка, когда вы сделали мне предложение. Но потом поняла, что это не так, потому что я помнила, каково было целоваться с вами ещё до того дня. И всё это время после базара вы почти не прикасались ко мне… кроме того ужасного дня, когда вы пришли и попытались предложить мне… — она не смогла закончить фразу. Он расхохотался над её странным представлением о приличии. Они делили одну постель много раз, и святошей она отродясь не была, но всё же её чувство приличия до сих пор бунтовало при воспоминании, что он предлагал ей быть его любовницей.
— Иногда я думаю, что наша жизнь была бы куда проще, Скарлетт, если бы вы тогда согласились, — сказал он сухо.
— Но потом… — она не поддалась на его подначку и продолжила, — потом я вспомнила дорогу в Тару, когда вы бросили меня, чтобы присоединиться к армии. И те слова, что вы тогда сказали… что считаете себя трусом, потому что не вступили в армию раньше. И много других… слов обо мне. Это ведь тогда, Ретт, вы впервые сказали, что любите меня, не так ли?
Теперь она смотрела ему прямо в глаза. Ретт кивнул, коротко, но пристально, погружаясь в воспоминания той ночи — одной из самых значимых в их жизни. Это была правда: тогда он впервые признался ей в любви… и долгие годы думал, что эти слова пролетели мимо её ушей.
— Вы сказали, что любите меня за то, что я эгоистична, как и вы. Что нам обоим нет дела ни до кого, кроме себя, — проговорила Скарлетт, и в памяти всплыли детали той ночи, когда родился Бо, так долго заслонённые туманом. Много лет это было всего лишь одно из множества неприятных воспоминаний, которых она избегала. Во время войны, когда пришлось одной управлять Тарой и кормить всех, она научилась не думать ни о прошлом, ни о будущем. — И, Ретт… — к её глазам подступили слёзы, что его поразило, — я никак не могу понять, что вы имели в виду. Почему кто-то должен любить за эгоизм?
— Моя дорогая, вы хотите спросить, почему я люблю вас? — Ретт поднялся и мягко подошёл к ней. На этот раз он не опустился на колени, а остался стоять, глядя на неё тем же тёмным, живым взглядом, каким встретил её в первый раз. Как я могу объяснить подобное? Порой я и сам не знаю ответа.
Она отвела глаза от этих пугающих, непроницаемых глубин. То, что она пыталась понять, было нужно не только ему, но и ей самой.
— Я никогда не думала, что мужчина может любить женщину так, как вы описали, — её голос был ровным. Она не грустила и не собиралась плакать. Не хотела снова быть слабой и убегать от правды, как делала прежде.
Она хотела знать правду.
— Я думала, что мужчины любят меня… то есть, я думала, что все мои поклонники были влюблены в мою внешность, в то, как я их очаровываю, как льщу им, в мои глаза… и в то, как я смеюсь над всеми их глупостями! — в последних словах голос её поднялся, и впервые Ретт не смог рассмеяться в ответ. Её гнев был обращён на саму себя, на то невежество, которому её учили с детства — подавлять страсти ради какой-то «чести». Не в первый раз Ретт ощутил горячую злость на то, как ломают женщин.
— Когда вы начали ухаживать за мной после смерти Чарльза, я не понимала, чего вы хотите. Всё, что я делала, чтобы получить любовь мужчин, вам было явно не нужно, и я никогда не была с вами особенно любезна — вы всё равно поддразнивали меня и спрашивали, зачем я притворяюсь, если на вас это не действует. Но вы продолжали возвращаться… даже когда я кричала, что ненавижу вас. И я не понимала. Не видела вас ясно. Ничего не могла уложить в голове: в один момент казалось, что вы влюблены, а в следующий… — она замялась. — А в следующий я старалась не думать об этом, потому что так и не могла понять. А потом… те слова, что вы сказали на дороге той ночью… Ретт, ну и время же вы выбрали, чтобы признаться в любви!
В её голосе слышался упрёк.
— Будьте справедливы, Скарлетт. Я уходил в армию и мог больше никогда вас не увидеть. Мне нужно было хотя бы раз поцеловать вас, прежде чем присоединиться к парням в сером, — он коснулся её плеча и, не удержавшись, добавил: — Забавно слышать, что вы упрекаете меня в неуместном выборе момента для признания.
Она недовольно поморщилась. Конечно, он вспомнил тот роковой случай в библиотеке Двенадцати Дубов… Её лицо омрачилось, когда она подумала о другом признании, уже после смерти Мелани. Ретт, кажется, понял, что шутка вышла чересчур жестокой, даже для него, и вдруг улыбнулся ей — по-настоящему, как будто оба случая были всего лишь забавными историями, а не причинами стольких страданий.
— Не унывайте, Скарлетт. Не думаю, что моё первое признание много значило, ведь вы, похоже, тогда мне не поверили…
— Почему ты меня бросил, Ретт? — перебила она.
Она снова подняла взгляд, зелёные глаза обшаривали его лицо. Голос дрожал — так же, как в ту ночь, когда она, как ребёнок, рыдала в его объятиях. Взгляд был голодным, пронзительным — как у потерянного человека, ищущего дорогу в чужую душу. Ретт почувствовал, как последние стены, что он воздвиг вокруг сердца и разума, чтобы уберечь себя от неё, рушатся и разлетаются в прах.
— Если ты тогда любил меня, Ретт, — голос её окреп, — как ты мог так поступить? Как ты мог оставить меня на дороге той ночью — с Уэйдом, Мелли, Присси и младенцем? — В её словах была злость, но и что-то ещё… желание понять его, узнать, что он тогда думал. И тут Ретт понял, что этот взгляд…
Это был тот самый взгляд, что он сам дарил ей с первого дня их знакомства.
— Вы и правда не верили в Дело, Ретт? Я никогда не пойму, почему вы ушли. Ведь вы сами сказал, что эгоистичны, что любите меня… а потом… ушли.
— Я и сам никогда не пойму, почему я ушёл, Скарлетт.
Скарлетт резко поднялась на ноги и встала прямо перед Реттом. Разумеется, он был куда выше её, и ей пришлось поднять взгляд, чтобы встретиться с его глазами.
— Я не знаю, почему я люблю тебя, Ретт! — выпалила она неожиданно. В её голосе не было ни тени шутки или кокетства. Это не было сомнением в её чувствах… это была просто констатация факта. — Я думала, что это из-за всех тех случаев, когда вы спасали меня, обнимали и позволяли быть самой собой рядом с вами. Но когда вы оставили меня после смерти Мелли… — он едва заметно дёрнул руками, будто сдерживая желание заключить её в объятия, спрятать от всех теней… даже от тех, что сам же и создал. — Я поняла, что люблю вас ещё сильнее. Когда вы ушли после той ночи на вечеринке у Эшли — я всё равно любила вас, хотя должна была ненавидеть! Вы забрали у меня Бонни, а я только и думала, как бы подарить вам ещё одного ребёнка. Даже когда вы бываете жестоки и говорите вещи, которых я не понимаю, я всё равно люблю вас. Люблю так, что больно, Ретт… и я хочу знать, почему!
Он поднял руку и бережно коснулся лица, которое навсегда отпечаталось в его сердце и душе… сердцеобразное, с сильной линией челюсти, острым подбородком и самой удивительной парой изумрудных глаз, что он когда-либо видел. Сколько раз он задавался вопросом, как продолжал любить её после всего, чем она его ранила… но теперь ещё больше удивлялся, как её любовь, так долго дремавшая, вдруг расцвела — и именно тогда, когда он сделал всё, чтобы задушить её. По всем законам она должна была умереть ещё до того, как она сама осознала её. Но эта жадная, отчаянная потребность быть рядом не только телом, но и разумом, и душой — теперь была выгравирована на каждой черте её тридцатилетнего лица.
Он мягко взял её руки и поднёс к губам, легко коснувшись их поцелуем.
— Вам обязательно нужна причина, чтобы любить меня? — тихо спросил он.
— Ретт, я хочу понимать вас, — выдохнула она, уставшая от собственного порыва. — Мне кажется, это сделает любовь к вам легче.
Он усмехнулся про себя. Понимание её не принесло ему никакой лёгкости.
— Неужели вам тяжело любить меня? — спросил он, уже заранее зная, что услышит.
— Конечно, тяжело! — возмутилась она, будто он задал самый очевидный вопрос в мире. — Всё, о чём я думаю, — это что рано или поздно мы опять начнём причинять друг другу боль, как раньше. — Она вцепилась в его рубашку так крепко, как только могла, не давая ему возможности заключить её в объятия. — Ретт, я боюсь разрушить всё так же сильно, как боюсь, что вы снова уйдёте.
Слова едва сорвались с её губ, как она уже пожалела, что сказала их. Скарлетт смотрела на него с такой беззащитностью, что он едва мог поверить: эта хрупкая женщина когда-то стала причиной самой мучительной боли в его жизни — он даже считал её свои палачом. Маленькая, юная… он всё же заключил её в объятия, повинуясь первому, инстинктивному желанию — спрятать от всего мира. Желанию, которое, если судить по её жизни за последние десять лет, он так и не смог осуществить: напротив, именно он стал тем, от кого ей требовалась защита больше всего.
Ирония, конечно, заключалась в том, что он полюбил её именно за внутреннюю силу — за то, что она могла стоять на ногах сама. А поняв это, тут же попытался сломить её дух, подчинить, заставить зависеть от него так же, как он зависел от неё. Он хотел, чтобы она нуждалась в нём так же отчаянно, как он — в ней. И вот теперь, казалось, он получил желаемое: она любила его так же болезненно, как он её.
И всё же, прижимая её к себе, он чувствовал себя в безопасности. Когда-то он ревниво оберегал сердце от неё, желая доказать, что не похож на всех прочих глупцов, попавших под её чары. Глупо, ведь на самом деле Скарлетт защищала его не меньше, чем он — её.
— Скарлетт, я не смог бы уйти, даже если бы захотел, — сказал он тихо. — Сколько бы безумия мы ни творили вместе, ничто не сравнится с тем, что я чувствую, когда вас нет рядом. — Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё. В её зелёных глазах мелькнула тень самодовольной гордости, и он был рад этому — ведь всё, чего он когда-то хотел, это вернуть ту избалованную, яркую Скарлетт, какой она была до войны. — А что до того, чтобы узнать меня… у вас вся жизнь впереди. И мы можем, наконец, быть честными.
— Но я хочу знать сейчас! — воскликнула она, сжав кулаки. В её движениях было и отчаяние, и детская капризность. — Если бы я знала вас по-настоящему, Ретт, я бы поняла, почему вы бросили меня на той дороге.
Опять Раф-энд-Реди. Разговор неизбежно возвращался к той ночи, когда они бежали из Атланты. Он знал, что это было для неё травмой, но ведь она пережила и более страшные беды. Они никогда не обсуждали то расставание… И вдруг Ретт понял, что никогда и не объяснял ей его.
Он говорил, почему ушёл после вечеринки у Эшли — что им двигали трусость и вина. Говорил, почему ушёл после смерти Мелани — что любовь, как он думал, иссякла. И ошибся. И всё же она, кажется, понимала его теперь, хоть и была ранена.
Но о том, почему он оставил её на дороге из Атланты, он молчал.
— Если бы вы знали, что я тогда чувствовал, Скарлетт, — тихо сказал он, — вы бы знали, почему я ушёл.
Она нахмурилась:
— Что?
Он ласково провёл большим пальцем по её щеке.
— Я бросил вас в Раф-энд-Реди, Скарлетт, потому что любил вас.
В её глазах недоумение сменилось потрясением.
— Вы бросили меня… потому что любили?
Он усмехнулся — что за романтичная причина, чтобы уйти на войну. Почти слышал, как в её мыслях звучит: «Какого же чёрта вы сделали это?»
— Странно, правда? — сказал он с лёгкой усмешкой. — Мы с вами никогда не выражали чувства привычным способом, верно, кошечка? — И, видя, что она всё ещё не верит, добавил: — Да, Скарлетт. Именно вы пробудили во мне спящий дух Конфедерации.
Он держал её руку над свои сердцем:
— Если бы не встретил вас, я бы так и не пошёл в армию.
Он понял, что на этот раз она действительно слушает — или, по крайней мере, старается. Широкие глаза Скарлетт начали едва заметно мерцать — признак того, что понимание постепенно зарождалось.
— Но зачем, Ретт? — медленно спросила она. — Вы ведь знали, что мы проиграем, ещё в тот день на барбекю.
— Каждый южанин воевал ради чего-то, кроме себя. Ради Дела, или своих прав, или рабов… — Он резко рассмеялся. — Большинство же воевало ради какой-то женщины. — Он внимательно вгляделся в её лицо, проверяя, начинает ли она понимать, и с удовлетворением отметил, что осознание приходит. — Я ведь почти прямо сказал вам, что я для самого себя значу больше, чем всё остальное. Что я никогда не позволю себе быть связанным чем-то… или кем-то. Но когда вы в ту ночь рыдали в моих объятиях, кричали, что, несмотря ни на что, вернётесь к матери… я понял, что нашёл нечто, что для меня важнее всего на свете. Никогда прежде я не отдавал себя чему-то бескорыстно. И, видя вас такой маленькой и испуганной, и в то же время — воплощением силы… часть меня хотела остаться и защищать вас, как никогда прежде.
— Тогда почему же вы не остались? — в её голосе дрогнула последняя фраза.
— Потому что вы бы мне этого не позволили, Скарлетт. Не по-настоящему.
На её лице промелькнула очередная смена настроения — от замешательства к недоверию.
— Я же отправила за вами! Просила помочь! Если бы вы не достали для нас лошадь и повозку и не показали, куда идти, мы бы никогда не выбрались из города! — воскликнула она, не веря, что обычно самоуверенный и самодовольный Ретт Батлер так умаляет собственную роль.
Он отвёл взгляд, лениво выпустил её руки и вернулся к кровати, тяжело опустившись на неё.
— О, конечно, я помог вам, Скарлетт. Но я был лишь инструментом, средством для достижения цели. Это ваша собственная воля спасла вас, а не я. Вам не нужен был Ретт Батлер. — Он потянулся к футляру с сигарами на тумбочке. — Наверное, как бы я ни восхищался вашей независимостью, Скарлетт… — Он достал любимую кубинскую сигару и зажёг её. — …я всегда немного её и ненавидел. Мужчина не любит быть лишним.
— Но ты мне был нужен, Ретт! — воскликнула она отчаянно. Прошло столько лет, и странно было, что они могут спокойно говорить о Бонни, но эта тема всё ещё вызывала бурю эмоций. Скарлетт подошла к кровати и села рядом. Он повернулся к ней, небрежно покуривая, но в чёрных глазах блеснуло живое внимание к её словам.
— Вы были нужны мне, — тихо начала она, но голос быстро поднялся, — нужны! Ни один другой мужчина не смог бы сделать это! Годами я думала, что было бы лучше, окажись Эшли в Атланте, если бы он спас нас… Но что бы он сделал? — Она насмешливо фыркнула.
— Разве что вспомнил бы падение Константинополя и начал бы поэтично рассуждать о гибели великой и прекрасной цивилизации, — лениво заметил Ретт, и в голосе его проскользнула привычная неприязнь к Эшли Уилксу. Он ещё не был настолько уверен в чувствах Скарлетт, чтобы щадить честь «достопочтенного мистера Уилкса», хотя мог бы и хуже. Скарлетт заметила, как напряглись его плечи, и с внезапным толчком поняла причину мрачной тени, скользнувшей по его лицу мгновение назад. — Или, возможно, прочёл бы «Атаку Лёгкой Бригады» миссис Уилкс, когда та полумёртвая после родов лежала с маленьким Бо.
Скарлетт провела рукой по его плечу, стараясь успокоить, прежде чем слова станут слишком язвительными.
— Это уже не важно. Спасибо Богу, что вы тогда были рядом, потому что, как по мне, вы единственный, кто мог нас спасти.
— Льстите мне, — пожал плечами Ретт. — В том, что я сделал, не было ничего особенно сложного.
— Может, и так, но вы были единственным в Атланте, кто заботился о нас настолько, чтобы помочь… Наверное, я знала это глубоко внутри, даже если не понимала… — Она замялась, и он уловил боль в её голосе.
— Не понимали чего?
— Не понимала, что вы любите меня, — вздохнула она, уставившись в цветочные обои. — Я ждала, что вы скажете это, и с нетерпением хотела припомнить вам этот момент, когда он случится. — Последовал пустой смешок. — Наверное, вы знали меня слишком хорошо, поэтому и не говорили.
— Это была одна из причин, — согласился Ретт. — Хотя больше всего — мой собственный страх.
Скарлетт резко повернулась, её зелёные глаза встретились с его чёрными — в полном неверии.
— Страх?
— Скарлетт, я уже говорил, что перспектива дизентерии, ста тысяч солдат Союза и почти неминуемой смерти пугала меня меньше, чем вы. — Он легко рассмеялся. — Простите мою слабость. Я не считал тот момент подходящим для признаний в любви, а если судить по вашей реакции на мой поцелуй, то оказался прав.
— То есть вы были готовы умереть ради того, во что не верили, но не готовы сказать мне правду? — Он слегка склонил голову в знак согласия. — Либо я и правда настоящая фурия, либо ударила вас куда сильнее, чем думала, Ретт.
Она протянула руку и коснулась щеки своего, провела пальцами по щетине, будто ища шрам от своей пощёчины. Но не знала, что единственные шрамы, которые она оставила, были на его душе — и они затмевали все физические раны за всю его жизнь.
— Моё сердце пострадало куда сильнее, чем лицо. Не знаю, чего я ждал от вас после того, как почти набросился с поцелуями… Всё то время, что я был солдатом, я держался за жизнь, думая о том, что могло бы случиться, если бы маленький Уэйд Хэмптон не прервал моё прощание с вами. — Он убрал её руку с лица, но в шутку шлёпнул по плечу. Она лишь рассмеялась и бросила недокуренную сигару в пепельницу.
— Ретт Батлер, что на именно вы намекаете, что могло случиться той ночью? — спросила Скарлетт, уперев руки в бока с праведным негодованием.
— Хотите, я вам нарисую картину, или всё же пощажу и не стану вдаваться в захватывающие подробности? — Он посмотрел на её заливающееся краской лицо. У Скарлетт внутри что-то сладко сжалось при мысли о том, что могло бы произойти по дороге к Раф-энд-Реди, если бы Ретт настоял на своём. Это был тот самый мужчина, которого она любила… воплощение опасности и дерзости. — Скажем так, Атланта в ту ночь горела бы не одна. — Ретт многозначительно поднял брови, его чувственные губы изогнулись в самодовольной усмешке, которая вызывала у Скарлетт одновременно желание ударить его и… воплотить сказанное.
Этот мужчина — воплощение бесстыдства!
— Звучит как что-то из вульгарных романов.
— Признаю, мой оборот речи несколько вульгарен, — он развернулся к ней полностью. Румянец Скарлетт усилился, и вновь появилось неприятное ощущение, что он её дразнит. Она не думала, что когда-нибудь привыкнет к этому, несмотря на то, как сильно она обожала этого ненавистного негодяя. — Хотя, пожалуй, это напоминает одну из тех сладких романтических историй, что все барышни тайком читают, пока мать не видит… Вы ведь знаете, о чём я, Скарлетт? — поддразнил он.
— Нет, не знаю, — холодно ответила она. В одно мгновение тон разговора изменился. — Я приняла решение. Я больше не буду поддаваться на ваши провокации. Я взрослая женщина, и вы дразнили меня достаточно, чтобы этого хватило на двадцать жизней. Бог свидетель, я сама сделала вам достаточно отвратительных вещей в прошлом, но не позволю нам разрушить то, что мы строим, из-за глупых перепалок. — Его улыбка мгновенно исчезла, сменившись привычным бесстрастным выражением. — Так что у вас два варианта: либо вы начинаете относиться ко мне как к равной, а не как к игрушке, либо, когда вы заговорите в таком тоне, я просто не буду отвечать. — Она сложила руки на коленях и выпрямилась.
Она чувствовала, как он смотрит на неё, и не удержалась от того, чтобы взглянуть на него искоса. Его взгляд прожигал ей висок, и она ощутила знакомый прилив сильнейших эмоций — страха, страсти и чего-то третьего, неуловимого, что всегда вызывал в ней сердитый Ретт.
— Есть, знаете ли, и третий вариант, — сухо заметил он. — Попробовали бы хоть раз в жизни посмеяться над собой.
Скарлетт с трудом удержалась, чтобы не отпустить резкость, которая так и рвалась с языка.
— Когда меня иногда дразнит кто-то, кого я и сама могу поддразнить в ответ, — это ещё терпимо, Ретт, — произнесла она ровно, почти рассудительно. — Но до вас ведь добраться невозможно — всегда так было. Может, это от всех тех лет, что вы профессионально играли в карты, но вы — самый невозмутимый человек из всех, кого я встречала. Единственный способ вывести вас из себя — сказать что-то по-настоящему злое, чтобы задеть как следует. Но я не хочу этого делать: это только ранит нас обоих. Разве вы не понимаете, как мне тяжело? Если бы вы хоть иногда позволяли мне понять, о чём думаете, вместо того чтобы быть таким чертовски невозмутимым, я бы чувствовала, что мы на равных. — Голос Скарлетт дрогнул, выдавая неуверенность, и лицо Ретта помрачнело, заметив, как в её глазах начинают собираться слёзы. — Вы читаете меня, как открытую книгу, и этого вам мало? А я никогда не знаю, что творится у вас в голове. Я… мне нужно знать, что то, что я говорю, для вас важно.
— Скарлетт, посмотри на меня.
Она заставила себя снова поднять на него взгляд. Чувствовала себя глупо и жалко — расплакаться перед Реттом из-за какой-то дразнилки! Она ведь хотела показать, что повзрослела, но разница в возрасте между ними вдруг стала особенно ощутимой. Она чувствовала себя маленькой девочкой, только куда более запуганной, чем в присутствии собственного отца. А Ретт держал её за плечи и смотрел так пристально, что казалось — с неё сорваны все маски.
Только на этот раз и сам Ретт стоял перед ней словно без щита.
— Скарлетт, на этой проклятой земле нет ни одного человека, чьи слова значили бы для меня больше, чем ваши, — произнёс он, чуть встряхнув её за плечи, и она вмиг почувствовала себя той самой мышкой, в которую он превращал её, когда хотел. — Даже мои собственные. Потрясающе, знаю, милая. — Он чуть улыбнулся, видя, как она растерялась. — Если я кажусь вам самым невозмутимым человеком на свете, то потому, что много лет доводил до совершенства искусство не придавать значения ничему… или, вернее, пытался. Я твердил себе, что мне наплевать на чужое мнение. И даже умудрился какое-то время обманывать самого себя. Пока однажды… — он мягко убрал выбившуюся прядь волос за её ухо, — …не встретил одну девчонку. Маленький проскок из захолустья Джорджии. — Она одарила его взглядом, явно не одобряя такое определение округа Клейтон, но он продолжил: — И она была на меня похожа — такая же беспринципная, безнравственная и упрямая. Я понимал её, как самого себя, и получал удовольствие, давая ей понять, что читаю её мысли. А эта девчонка только злилась оттого, что не могла меня провести. Но она не знала, что я на самом деле очень хочу знать, о чём она думает. — Он усмехнулся с горечью. — Хотел знать, что она делает. Что говорит. Куда идёт и с кем. Хотел понимать, отчего она грустит или радуется. Даже её платья меня волновали.
— И вы хоть раз сказали этой джорджийской девушке, что вам всё это небезразлично? — тихо спросила она, но в глазах мелькнула довольная искорка победы — такая, от которой Скарлетт О’Хара всегда получала особое удовольствие.
— Возможно, со временем и сказал бы, — его руки скользнули с её плеч на спину, притягивая ближе. — Но нет, долгое время — ни слова. Потому что, видите ли, моя дорогая, я и о себе не забывал. И не собирался открываться этой леди, пока не почувствую, что она тоже может обо мне заботиться.
Она прижалась лицом к его рубашке и тихо вздохнула:
— А я думала, что для вас всё в жизни — просто шутка, Ретт.
Он рассмеялся, всё так же мягко удерживая её в объятиях.
— Ну, до встречи с вами почти всё в жизни действительно было шуткой. Думаю, если родной отец выгоняет тебя из дома, поневоле станешь циником, — в его голосе прозвучала горечь. — Я перестал верить, что что-то имеет смысл, кроме того, чтобы успеть ухватить желаемое, пока можешь. И, к несчастью, иногда это желаемое… — он крепче сжал её, и она ойкнула, сверкнув на него взглядом, — …имеет собственное мнение. Вы должны понять, Скарлетт: я дразню вас потому, что вы — одно из немногих в моей жизни, что не является шуткой. Я должен держать вас в реальности, дорогая.
— Кажется, я… немного понимаю, Ретт. Наверное. Но всё же… если бы вы разговаривали со мной так, как с Мелли, я бы знала, что вам важно, что я говорю. Если бы вы уважали меня хотя бы наполовину так же, как её, всё было бы проще.
— Я всегда был вежлив с миссис Уилкс, потому что считал её нравственным превосходством надо мной во всём. Да, я ценил её мнение, и она утешила меня в один из… самых тёмных периодов моей жизни, но то, что она говорила, для меня не значило больше, чем слова любой другой дамы из Атланты. — Он говорил честно, и, хотя Скарлетт знала, что Ретт иногда лишь делал вид, будто ему интересно мнение Мелани, услышать это сейчас было странно. — А вот вы, напротив, мой полный нравственный двойник. И большую часть времени я обращался с вами так, как, по моему мнению, и сам заслуживал.
— Похоже, вы не слишком высокого о себе мнения, — сухо заметила она, уткнувшись в его грудь.
— О да. Одна девушка как-то сказала, что я ужасен, и, знаете, она была права. — Он успокаивающе провёл рукой по её волосам. — Если бы я не тратил годы, доказывая ей, что она не ошиблась, мы оба избежали бы немалых бед.
— Может быть… — едва слышно выдохнула она. — Может, эта девушка была не лучше. Даже хуже. — Его объятия крепче сомкнулись вокруг неё, и Скарлетт снова ощутила то надёжное спокойствие, которое приносили ей его руки. — Ретт, если вы чувствовали себя хотя бы наполовину так же отвратительно, как я, когда уехали из Атланты… думаю, я начинаю понимать, почему вы оставили меня тогда ночью. Господи, как же страшно быть влюблённой.
В её голосе звучала такая уязвимость, такая юность, что Ретта пронзило ощущение редкой ясности. Она действительно пыталась понять — та, для кого самоанализ был делом чуждым. Скарлетт О’Хара, которая всегда стреляла первой и никогда не задавала вопросов, не хотела припомнить ему ту ночь как упрёк — она хотела знать. И их обоюдный опыт отверженности, похоже, давал ей шанс хотя бы на мгновение уловить его мотивы.
— Ещё бы, Скарлетт. Ещё бы, — он поцеловал её в макушку.
— Я хочу знать о тебе всё, Ретт. Всегда ведь так было: ты всё знаешь обо мне, а я о тебе — ничего. — Её голос в одно мгновение сменился с детской просьбы на тон деловой женщины. — Я никогда по-настоящему не знала, и теперь хочу знать. Вы меня так хорошо изучили, что мне придётся наверстывать. — Она осторожно выбралась из его объятий, поднялась и отошла к маленькому диванчику, где он её ранее перехватил. Ретт взглянул на неё с наполовину восхищением, наполовину с досадой. — И начнём мы прямо сейчас.
— Разве я не говорил, что у нас впереди целая жизнь, чтобы всё это обсудить?
Скарлетт взглянула на него так сурово, что он сразу понял: пока её прихоть не будет удовлетворена, никакая сила не заманит её обратно в его объятия.
Жаль, что под рукой нет зелёной шляпки — подумал он с иронией.
— Жизнь ведь всё время идёт, капитан Батлер. Так почему бы не начать сейчас? — Она посмотрела на него с мольбой. — Я не хочу откладывать до завтра.
— Даже не позавтракаете сначала? — Он вздохнул. — Вы же, наверное, голодны?
— Перестаньте отвлекать. Я проявляю интерес к вашей личности — разве не этого вы хотели? Любить вас значит хотеть вас знать, а не только… — он снова ухмыльнулся, и она почувствовала, как заливается румянцем. — …другое.
— Ладно, сдаюсь. Спрашивай, ma chère.
— До рождения Бонни вы хотели иметь со мной детей?
Она выдала вопрос быстро, словно боялась, что передумает, — так, как будто он сидел у неё на языке много лет. Ретт уже раскрыл рот, но тут же закрыл его, нахмурив брови. Лицо его оставалось непроницаемым, и она не могла понять, что он чувствует. Вопрос действительно застал его врасплох.
— Да, — тихо сказал он наконец. — Хотел. Хотел их.
В её зелёных глазах он видел, как она обдумывает ответ. Мог представить, как шестерёнки в её голове приходят в движение, но даже он не мог угадать, как отзовётся её сердце.
— Когда вы впервые подумали о ребёнке со мной?
Вот чёрт, быстро же она учится. Я потратил годы, пытаясь понять, что для неё важно, а ей хватило десяти минут, чтобы начать задавать правильные вопросы.
Он на миг задумался, хотя ответ знал сразу. И всё же выждал, прежде чем сказать:
— После рождения Эллы я приехал в Атланту навестить вас. Помните? — Она кивнула. — Вы сидели на веранде и передали мне маленькую Эллу, дочь Фрэнка Кеннеди. Она пустила слюни мне на рубашку, и я сказал, что, наверное, это мальчик.
— Ну, тут я вас не виню, Ретт, она и правда была похожа…
— Скарлетт, — перебил он, — когда я сидел там с вашим ребёнком на руках, всё, о чём я мог думать, — как просто было бы войти в дом, застрелить Фрэнка и забрать вас себе. Я поймал себя на том, что представляю, как это — видеть вас с моим ребёнком на руках. По сути, именно вы подали мне эту мысль.
На лице Скарлетт промелькнуло удивление:
— Правда?
— Вы сказали, что не можете представить меня в роли опекуна, — он вдруг рассмеялся своим ироничным, жёстким, почти циничным смехом, и Скарлетт невольно вздрогнула. Давным-давно она уже поняла: когда он смеялся так, это вовсе не означало, что ему безразлично. — Я только что соврал вам, сказав, что «никогда ещё не хотел женщину настолько, чтобы на ней жениться»… хотя, Бог свидетель, я, пожалуй, и женился бы на вас в ту же секунду, если бы вы не набросились на Фрэнка при первой же возможности. И вот я, наполовину в шутку, наполовину всерьёз, воображал, будто Элла — наша дочь, а вы сказали это. Наверное, тогда во мне и зародилась мысль доказать вам, что я мог бы быть «опекуном».
В памяти Скарлетт смутно всплыл тот день — и выражение лица Ретта, когда она передала ему Эллу. Лицо отрешённое, с привычной маской покерного игрока, но в глазах… блеск чего-то неуловимого.
Это должно было быть желание — если Ретт Батлер чего-то хотел, он шёл к этому с мощью локомотива и хитростью хищника из джунглей. И вдруг она поняла, что значило для него — не иметь её любви. Он почти всегда добивался того, к чему стремился, но то единственное, чего он жаждал больше всего, годами оставалось вне его досягаемости. Для его гордости это был удар, которому не было равных. Наверное, даже хуже, чем для неё — годы, что она смотрела на брак Эшли и Мелани. Ведь она тогда и не любила Эшли по-настоящему, и о самой любви не имела понятия. А Ретт… Ретт любил её.
— Когда вы ушли от меня и воевали, о чём вы думали?
Скарлетт поспешно вернулась к своему допросу. Размышлять над всем этим можно будет позже — в тонкости чужих мотивов и чувств она только начинала вникать, и сейчас могла лишь идти вперёд, шаг за шагом. Но больше всего ей хотелось услышать от него, как много лет он её любил. Он всегда так старательно это скрывал, предпочитая изображать насмешливого критика её лицемерия, а не без ума влюблённого мужчину.
Разумеется, Ретт прочитал её намерения с первого взгляда, даже через всю комнату.
— Вы ведь не врали, когда сказали, что перестанете ловить комплименты только на смертном одре, — усмехнулся он. — Думал я о тебе, о, тщеславная моя. Когда не прятался от янки и их снарядов или не страдал от дизентерии и солдатской баланды. Не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто вы никогда не покидали моих мыслей — временами моя собственная жизнь всё-таки имела приоритет. — Уловив тень обиды на её лице, он только сильнее развеселился — её эгоцентризм забавлял его куда больше, чем следовало. — Иногда я думаю, что ваш интерес ко мне существует только в связке с вами самой.
— Это неправда! Я могу задавать вопросы, которые вообще меня не касаются! — возмутилась она так искренне, что это прозвучало почти очаровательно. — О чём вы думали, когда не думали обо мне? Вот видите?
— Я никогда не переставал думать о тебе.
В его тоне она уловила серьёзность — и чем глубже он открывал ей свои чувства, тем сильнее её пугала его способность их скрывать. Она ощущала себя перед ним беззащитной, обнажённой… и была уверена лишь в одном: он её любит. Всё остальное оставалось пугающей загадкой. А Скарлетт О’Хара ненавидела загадки.
— Правда, Ретт, я стараюсь… я хочу знать о вас, просто о вас, — она наклонила голову, и он вдруг подумал, что это движение неуловимо напоминает любопытного котёнка. Она вся была кошка — в плавных, как бы небрежных движениях, в ярких, миндалевидных зелёных глазах. — Расскажите мне про Калифорнию, Ретт… про то, какой она была во время Золотой лихорадки.
— Разве я вам не рассказывал про Калифорнию?
Да, рассказывал. За эти годы он делился с ней своими самыми дерзкими похождениями, и среди них были истории из Калифорнии. Но, по большей части, его рассказы имели одну цель — либо шокировать её, либо подать пример вызывающего поведения, которому она, возможно, захочет подражать. А вот действительно значимые, определяющие моменты своей жизни Ретт хранил при себе всё время их брака, ведь имел вполне рациональный страх: она поймёт, что ни во что и ни в кого он никогда не вкладывал столько сил и времени, сколько в неё.
— Ну, у меня так и не сложилось чёткой картины, — наивно заметила она, попав в точку, о чём он как раз думал.
— И что же именно вы хотите узнать?
Она задумалась на минуту, а он уже знал — её воображение начинает задыхаться под бременем необходимости придумать хоть один оригинальный вопрос.
— Вам там нравилось? Вы были счастливы?
Вопросы были простыми, даже слишком очевидными. Наверное, и Уэйд сумел бы придумать что-то получше — спросить о реке Фетер, или о перестрелке из-за спорного участка, или о любом из множества знаменитых и сомнительных эпизодов его легендарной, полной скандалов юности. И всё же искренность, с которой она задала свой вопрос, — тот прямой блеск в глазах и беззаботный жест плечом, когда она озвучила его, не заботясь о том, что он слишком расплывчат, чтобы ответить на него определённо, — с лихвой искупали простоту формулировки. Ей было важно, был ли он счастлив или нет, — и для него это значило всё.
И тут её взгляд снова стал хитрым и прищуренным — новая мысль уже готовилась сорваться с губ.
— А женщины там какие были?
Он рассмеялся. Любой другой мужчина, возможно, начал бы мяться, отнекиваться или оправдываться, но Ретт Батлер расхохотался в полный голос. Её хищная кошачья грация вдруг исчезла — она даже оторопела от неожиданности.
— Дорогая моя, — сказал он, когда смех улёгся и она вернула себе величавую осанку, — что именно вы хотите этим спросить? — И, не дождавшись ответа, сам её озвучил: — Вы снизошли до того, чтобы поинтересоваться, был ли я влюблён до вас. Кажется, зелёный глаз ревности навестил вас.
— Уж вы-то знаете об этом всё, — язвительно бросила она.
— Ещё бы, — ответил он с лёгким смешком, который вскоре стал холоднее. Она насупилась, а он, изображая полное равнодушие, только сильнее разжигал её раздражение. Они умели как никто портить друг другу настроение.
— Ну а что? Разве это несправедливо — спросить? — сорвалась она. — Вы ведь всегда знали каждую глупую, нелепую и безрассудную мысль в моей голове, так почему я не могу узнать хоть что-то из вашей? Я же годами и не подозревала, что вы меня любите.
Он посмотрел на неё холодно, почти без выражения, но вспышка в чёрных глазах выдала его — она была права. Несмотря ни на что, права.
— Допустим, в этом есть резон, — нейтрально согласился он. — Успокойтесь, кошечка моя: в молодости я не был большим романтиком. Большинство женщин, которых я встречал, я… очаровывал, соблазнял, наслаждался их обществом — и оставлял. Удобный образ жизни, но, как сказал один великий человек, «ни один человек не может быть островом».
— Это что значит?
— Это значит, что вы приземлились прямо на меня и вцепились когтями. И я уже не думаю, что когда-нибудь вас стрясу.
Без всякого предупреждения она вскочила с кресла и, как ребёнок, бросилась к нему в объятия. В памяти остро вспыхнуло другое воспоминание — о маленькой девочке, которую он любил безмерно, как она, обвив руками его шею, держалась с безусловной, слепой любовью. Ощущение было тем же самым — полным и безоговорочным, как любовь Бонни к нему. И это чувство исходило от женщины, которая вызывала в нём самые злые, ревнивые и собственнические порывы. Любое раздражение, что он мог испытывать, растаяло. Она любила его после всего, как и он любил её — несмотря на эгоизм, жестокость и слепоту к очевидным вещам. Он прижал её к себе крепче, потому что меньше всего на свете хотел когда-либо её отпустить.
— Не дождётесь. Я от вас никуда, — донеслось до него приглушённо: она говорила прямо в его плечо.
— Знаю. Я ведь понял, что не смогу избавиться от вас ещё до того, как вы заметили мои достоинства. Неужели вы думали, что у меня останется хоть шанс, как только вы всерьёз займётесь мной?
Медленно, мягко Ретт отстранил её, и вот она уже снова сидела у него на коленях. Слёз на лице не было, но в глазах всё ещё блестели их следы.
— Что случилось?
— Вам противно быть влюблённым в меня? Это так же ужасно, как мне — быть влюблённой в вас? — бледное лицо Скарлетт гневно сверкало, будто вся эта история с любовью — исключительно его вина. И, судя по её виду, напоминать об этом она ему собиралась ещё долго.
— Умеешь же ты задеть мужское самолюбие, милая. Ну что, всё так плохо? — спросил он, заранее зная ответ. Не отвечать на этот вопрос было проще, чем говорить правду, потому что иначе пришлось бы либо ранить её, либо солгать. Он знал, как это больно, и мог догадаться, что она чувствует. Нелегко любить собственное отражение, родственную душу. Если им и было суждено быть вместе, то это была не божья сказка, а злая ирония судьбы.
— Вот, например, сейчас. Не удержалась, бросилась к вам и… повисла на шее. Чувствую себя глупой девчонкой! — укорила она саму себя.
— Разве я не говорил, что мужчинам не нравятся женщины, утверждающие, будто им не нужна мужская помощь? — Его руки обвили её, защищая от шторма смутных эмоций и воспоминаний. — Нет ничего дурного в том, чтобы хоть раз в жизни позволить себе нуждаться в ком-то. Вы слишком долго были чужой опорой. — И она поняла, что он прав: она поддерживала Джеральда, Сьюлин, Кэррин, содержала Уэйда и Эллу, даже если она не была особенно заботливой, она спасла жизнь Мелани… даже для Эшли Уилкс была опорой.
— Я хочу быть твоей.
Она едва слышно произнесла это, но не отвела взгляда. Он смотрел в упор, и выражение его было серьёзным.
— Ты уже. Ты и есть моя опора, милая. И одновременно — моя слабость.
Они держали друг друга, наслаждаясь взаимным признанием в необходимости друг другу. Оба понимали: до настоящего доверия и понимания пройдёт время. Но пока этой странной веры Скарлетт в него и его ненасытной жажды её близости им должно было хватить.
— Так что, осталось ли у вас хоть что-то хорошее от воспоминаний о нашем первом поцелуе, или сама мысль о нём лишь возвращает к былым обидам и старым шрамам? — Она слегка откинулась, позволяя ему заключить её в более тесные объятия. Ретт вдохнул аромат её тёмных волос — тонкое переплетение камелий и летнего дождя. Этот запах всегда успокаивал его, был частью самой сути Скарлетт.
— Если хотите знать… нет, лучше не надо.
— Скарлетт… придётся мне прибегнуть к прежней угрозе? — он коснулся губами её шеи. Боже, как бы я хотел, чтобы пришлось.
— Ладно, ладно! — быстро сдалась она. — На следующий день после того, как вы оставили нас на этой проклятой дороге, я, задыхаясь от жары, шла и думала о вас. И так злилась… впрочем, больше всего — на себя. Потому что мне… почти понравился ваш поцелуй.
Он осклабился по-волчьи: наконец-то признание, что она так долго боролась с влечением к нему.
— Почти?
— Да, почти. Это всё же не компенсировало того, что вы оставили меня с одной Присси в помощниках.
— Но вы ведь добрались в целости, как я и знал. Хитрая вы моя. — Она лишь недовольно фыркнула. — Я ведь сказал, что сожалею, Скарлетт. Что ещё мне сделать? Если бы я становился на колени и извинялся за все грехи, то так бы и остался там до конца жизни.
— Кто вас просил? Господне одеяние, кому от этого была польза? — всегда практичная, она тут же добавила: — Лучше сделайте что-то полезное и принесите мне что-нибудь поесть… — Договорить она не успела: он рывком развернул её и поцеловал — медленно, жадно, с той самой обжигающей страстью, от которой у любой женщины подкашивались колени. Скарлетт обвила его шею, в ответ на его уверенное, ленивое вторжение в её губы. Сердце её бешено колотилось, желание стремительно разгоралась, и она подняла руки, вплетая пальцы в его тёмные волосы —
И тут он, с поразительным самообладанием, оторвался от неё и поднялся с кровати. На её раздражённый взгляд он лишь махнул в сторону двери.
— Пойду достану вам еду, миссис Батлер. Это ведь то, чего вы сейчас жаждете, не так ли? — ухмыльнулся он и, с привычно самодовольным видом, вышел из комнаты.
— У вас отвратительная привычка — целовать и бросать меня, Ретт Батлер! — крикнула она ему вслед, одновременно раздражённая его приёмом и невольно веселящаяся. Она притянула к себе подушку, обняла её, словно это могло заменить ей мужа. Ничто в моей жизни не сможет заменить Ретта.
— Да, — темноволосая голова снова показалась в проёме, — именно так. Но я ведь всегда возвращаюсь, правда?
