Молись, доктор Тэнма

«Да-да, я обязательно обращусь за помощью», — щебечет Йохан семь раз на неделе и улыбается так, словно его обещание стоит хотя бы серебряник. «Да-да, я обязательно тебя отпущу», — звучит ласково, невинно, сумасшедше, но Йохану не нравится даже думать о том, что с долей вероятности придётся выполнить сказанное. «Ты мне очень нужен», — уже ближе, над самым ухом, слова заползают под одежду, под кожу. «Как же я тебя люблю», — маленькими шажками Йохан добирается до правды. Тэнма вынужден принимать на веру, но с каждым днем реальность предстает пред ним, как палач, совершенно ожидаемо: Йохан врет. И верить ему нельзя. Ни в коем случае. Чем больше он улыбается — тем больше удовольствия от лжи испытывает его искушенный разум. Каждое слово нужно проверять под микроскопом, а лучше изничтожать и слова, и язык, и его всего. Йохан врет, а Тэнма, блаженный, верит. И это даже не половина беды — лишь сотая ее часть. Если есть Тот, кто прощает… Поздно, доктор Тэнма. Все святое опустошено и присвоено дьяволом. Хуже всего, думает Йохан, что Тэнма старается на него не смотреть и издает какие-то задушенные звуки, хотя никакого физического принуждения нет. Но он любит в принуждение играть. Йохан сразу поставил условие о том, что ему регулярно нужно уделять внимание. И Тэнма выбрал согласиться. Уж по каким соображениям — это вопрос не особо важный. Так думает Йохан. А Тэнма думает, что это все ужас и кошмар, что это ад, геенна огненная. Почти каждую ночь Йохан надевает женское белье и лезет под одеяло, трется о ноги коленкой и обнимает крепко, все равно что душит. Лучше бы душил. Йохан хочет все его внимание: берет мужчину за руку и ладонь кладет там, где кружево стискивает его молочную кожу, слегка надавливает. Это сигнал. Это значит, что нужно сжать, погладить, приласкать. Ублажать ныне и в час его желания. «Нам нужна прелюдия», — говорит он, голодный, как человек, что перед ужином в ресторане зачитывает излюбленное меню и истекает слюной. Делает богобоязненный вид, играет в нормальность, пока Тэнма сходит с ума и отворачивается. Йохану это так не нравится — он не для этого надел на шею красивый серебряный крестик! Чтобы Тэнма больше не плошал, он опускается телом, сидя на бедрах мужчины, и крест этот касается губ Кэнзо. Он целует распятие, молится. Дьявол смеется ему в лицо. В голове вертятся лазейки, всевозможные способы, чтобы себя развлечь и привнести в жизнь новых извращенностей. В расход, чтоб этой цели достичь, идет Тэнма с его постоянно жалобным взглядом, с его тихими слезами по ночам, с его нежеланием поддаваться и бессилием к сопротивлению. Йохан гладит его, утешает, принимает на свое хрупкое молочное плечо рыдания мужчины. Тэнма говорит, что устал, что хочет не проснуться, и Йохан, благочестивый самаритянин, готов его приласкать. Его пальцы уже лезут под одежду. Тэнма тихо просит «не надо», но его страдания запечатывают легким поцелуем. Вот и все. Он может приступать к своим обязанностям. Едва разлепив утром глаза, Йохан идет искать Тэнму. Ему негде спрятаться. Либо он будет сидеть на кухне, опустив глаза в стол, либо будет в ванной пытаться придумать, как бы запереться. Никуда не годится этот замок, который Йохан отпирает как нечего делать. И вместо наказаний Тэнма получает целомудренный поцелуй в лоб — мягкое напоминание, что он еще любим — и «доброе утро». Тишина. «Будешь завтракать?» В ответ молчание. А молчание у них — знак согласия. «О, ты мне снился, Кэнзо. Да, ты шел рядом с белым конем. Это к добру?» Тэнма не знает, не знает, не знает. Не разговорчивый с утра. Йохан рад, когда они завтракают вместе. Рад еще больше, когда ужинают вместе. Можно зажечь свечи. Сыпать поцелуями. — Кэнзо, — Йохан гладит его пальцы, — а много ли ты знаешь о кантарелле? — Слышал что-то, — откликается Тэнма. — Чудесно. Тебе доводилось спасать от кантареллы? У тебя были такие пациенты? Тэнма закрывает глаза: под сомкнутыми веками белый цвет. Все стерильно чисто, как в операционной под лампами, но нет распоротого человека на столе. Нет медсестер. Нет стрекота аппаратуры. Есть комната с белыми, предположительно мягкими стенами. Доктор Тэнма, ты омыл руки? Вот чаша. Умой руки. Пора приступить к операции. На столе уже ждет Йохан, а более всего ждет его разбитая черепушка. Распни его, доктор Тэнма. Достань пулю, удали омертвевшие ткани. А Тэнма утверждает: «я ничего достойного смерти не нашел в нем». Какая жалость. А говорят, что дважды в одно место молния не ударит. — Кэнзо? Тэнма открывает глаза. В глазах рябит, прыгает. — Да так, вспоминал. — Так что же, вспомнил? — Йохан вглядывается ему в лицо. — Не приходилось таких лечить. — Тогда со мной у тебя первый раз. Я отравил наше жаркое. Тэнма бросает вилку на стол. А Йохан доволен. — Ну, что такое? Еще ведь есть хлеб и немного вина. Он отламывает кусочек и вкладывает в рот мужчине. Ему нравится, когда на белую футболку Тэнмы капают красные капли. Появляется замечательная причина стянуть с него лишнюю одежду и компенсировать моральный ущерб. Вечер синий перетекает в черную ночь, где Йохан совсем теряет совесть. — Ты, исполненный милости… — шепчет Йохан, когда чувствует в себе напряженную плоть Тэнмы, и у него текут слезы от восторга и внушительного размера. Тэнма молчит, даже не дышит лишний раз. — Ты, что во мне, да святится имя твое, — Йохан срывается на крик от особенного резкого толчка. Так Тэнма пытается заставить его откусить себе язык, но безуспешно. Йохан продолжает умолять. Он тянет тонкие руки, нежит в ласке сильные плечи, но кожа горит, Тэнма в экстазе изливается в него. На лбу Йохан мажет его миром и целует, ставит еще одну печать. — Ты без меня не сможешь, — говорит он, давит Тэнме на затылок, принимает его голову на свою грудь, чтобы он отдохнул. Тэнма ложится меж его разведенных ног. — Не смогу, — поддакивает он. Три раза за ночь — минимум. Колокола в церкви по соседству обозначают начало вечерней службы. Сигнал бедствий. Пора продолжать. Йохан, копошащийся в ящичке с игрушками, вдруг находит себе увлечение: перебирает в руках массивные бусины, напоминающие Тэнме розарий. Он приглядывается — и хочет выколоть себе глаза. Из того же ящика появляются наручники и кляп. — Признавайся, мой милый. Расскажи мне все, что ты прячешь. После исповедей следует отдыхать подольше. Йохан находит свечи и примеряет в зеркале, где будут хорошо смотреться капли воска, на груди или на животе? И выбирает все сразу. — Не возлюби никого, кроме меня. Тэнма изнашивается. Поддерживаемый гадостью, которую Йохан капает ему в еду и питье, мечтает о ядах. И плачет, много плачет. — Спокойной ночи, Кэнзо, — шепчет Йохан, мокро целует в ухо, устроив себе местечко в теплых руках мужчины. — Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее. Тишина давит, как момент перед началом молитвы, когда Тэнма по кусочкам собирает себя воедино. И терпит, как послушный божий помазанник. Но завтра все повторится.