Я воскрешу тебя

Глава 1. Беседы на кладбище Кладбище по ночам шуршит. Даже камни шевелятся — так кажется, когда сидишь на ступеньке у мемориальной плиты и дуешь на горячий чай из термоса. Слишком горячий, язык обжигает, зато пальцы согревает. Пальцы у меня мерзнут всегда — кровушка у полувееров, говорят, холоднее. — Я всё понимаю, — говорю я плите. — Формально ты “неизвестный шиноби номер четыреста три”. Но это не значит, что с тобой нельзя посоветоваться. Ты же точно не будешь перебивать. Ворона, сидящая на краю камня, криво наклоняет голову. Я щурюсь на неё. У ворон всегда такой вид, будто они знают про тебя всё и ещё немножко сверху. — И не хмыкай. Ты — не бухгалтер моей совести. — Я вытаскиваю из сумки пару рисовых шариков и кладу один на плиту. Второй — себе. — Каждому по порции. Никакой дискриминации. Ворона всё-таки хмыкает. Клюёт аккуратно, как леди. Я — без леди, с голодухи. Кладбище ночами тихое. Деревня внизу шепчет о своём, кроны шорохом закрывают небо, фонари дышат янтарём. Я прихожу сюда не из мрака — из упрямства. Внизу, в квартале, клановые носы чуют меня за версту и морщатся, как будто я подменила им соль на перец. Тут они не ходят. Покойники им, видите ли, не родня. — Сегодня, — говорю плите и вороне, — меня снова называли “полувеером”. Я бы не обиделась, если бы это звучало как “наполовину хорошая”. Но они вкладывают туда “наполовину лишняя”. Забавно, да? Ворона делает вид, что ей нечего сказать. Справедливо. Я глотаю чай, грелкой жгу ладони. Гравий скрипит позади. Я оборачиваюсь — и вижу его. Тонкий мальчишка лет… десять? Двенадцать? Не больше. Волосы — как чернила, кожа — как пергамент, глаза — жёлто-золотые, как у змеи, но печаль у них — человеческая, очень простая и глубокая. На рукаве — чёрная повязка, у горла — застёгнута рубаха, будто он собирается извиниться перед всеми камнями сразу. Я узнаю этот взгляд. У сироты он особенный — у него нет свидетелей, поэтому он всегда слишком честный. — Привет, — говорю. — Ночная смена? Он смотрит на меня как на глупость. Я ему нравлюсь так же, как вороне — моя философия. То есть никак. — Ты мешаешь, — говорит он. Голос тонкий, но острый. — Я тихая, — возражаю, отпивая чай. — И делюсь едой. Вон, у нас шарику хватит ещё на одного. Он поворачивает голову к плите, возле которой я устроилась, и хмурится. Рядом, в шаге, две свежие насыпи с табличками. Я не читаю. У свежих гор — нельзя глазеть на имена. Это как к чужой боли в тарелку заглядывать. — Не люблю, когда смотрят, — говорит мальчик. — Я не смотрю, — отвечаю. И это правда — я смотрю на него. А он — на меня. И там, где встречаются наши взгляды, воздух как будто щёлкает, как натянутый провод. — Если ты шпионишь, — продолжает он, — ты худший шпион из всех, кого я видел. — Поверь, — хмыкаю. — Я видела шпионов похуже. Они ещё и шутки рассказывают. Я — прилично молчу. Он молчит. Я вздыхаю. Достаёшь посреди ночи чужого мальчишку — надо чем-то платить за интеракцию. — Меня зовут Сайо, — говорю. — Я тут… по работе. В смысле, по личной. Я разговариваю со своим безымянным, чтобы не разговаривать со всей деревней. А ты? — Неважно, — отвечает он. — Неважно — странное имя. Как тебя тогда зовут, когда важно? — Орочимару, — выдыхает он. Имя ложится во рту, как холодок. Я слышала — у третьего Хокаге новый любимчик, тихий мальчик с руками хирурга. Этот? Слишком тонкий. Слишком острый. — Змеиный мальчик, — говорю я и киваю. — Ладно, Змеёныш. Колокольчик будешь? Он моргает. Я вытаскиваю из кармана смешную ленточку с крошечным бронзовым бубенчиком. Подарок из лавки, где меня обычно гоняют за “разбаловство”. Я вручаю бубенчик торжественно. — На удачу, — объясняю. — Если что-то пойдёт не так, дёргай — и он зазвенит. И я услышу. — Это не работает, — спокойно говорит Орочимару. — Проверим, — улыбаюсь. — У меня за спиной целая коллекция неработающих штук. Они скучали. Он не улыбается. Его пальцы — тонкие, нервные — дотрагиваются до бубенчика. Он не берёт. Просто ощупывает, как лекарь ощупывает шрам. — Ты не из Учиха, — наконец говорит он. Я смеюсь. Это смешно, правда. Потому что я — и да, и нет. Я — как шутка, которую забыли дописать. — Я из тех, кого Учиха предпочитают не знать, — говорю я. — Но они очень о мне заботятся. Они напоминают мне об этом каждый раз, как видят. Удивительное усердие. Он смотрит чуть дольше. “Полувеер” — слово, которое летит всегда, как попугай в открытое окно. Улыбка у меня лёгкая, но не дурацкая. Я приучила себя смеяться первой — так легче. — Почему ты здесь? — спрашивает Орочимару. — Это место для тех, кто потерял. — Я экономлю время, — отвечаю. — Сначала узнаю, как правильно разговаривать с потерянным, а потом, когда потеряю, не буду тратить годы на практику. Он моргает. Кажется, это… почти смешно. Или почти грустно. На самом деле — одно и то же, если прислушаться. — Они были… хорошие, — вдруг говорит Орочимару, и голос смещается, как земля под ногами. — Они пахли рисом и солнцем. Я не помню, как это устроено — пахнуть солнцем. Но помню чувство. И я не хочу забыть. — Тогда записывай, — говорю. — Прямо сейчас. Вдыхай это чувство, как рис. И запоминай. Или… — я поднимаю руку с ленточкой. — Привяжи к руке. Колокольчики тоже запоминают. Он вздыхает. И кивком, почти незаметно, — соглашается. Берёт ленту. Завязывает аккуратно — одним движением, как будто всю жизнь завязывал узлы на чужих жизнях. — Это не магия, — бурчит он, хотя никто с ним не спорит. — Конечно, — говорю я. — Это хуже. Это ответственность. Тишина возвращается так же быстро, как уходила. Я допиваю чай. Ворона умывается, как приличная птица. Орочимару стоит между своими двумя холмиками и моим безымянным, как мост между тем, что было, и тем, чего ещё нет. — Слушай, — говорю я, очень осторожно, чтобы не сделать шаг на чужую боль, — ты можешь меня послать. Это твой выбор и твой вечер. Но… я скажу одну штуку, и если она будет дурацкая — считай, я выполнила дневную норму нелепостей. Он не кивает. И не отказывает. Это — достаточно. — Мы с тобой одиноки, — произношу. — Но это не значит, что мы должны быть одиночками. А знаешь… Я обещаю, что отныне всегда буду с тобой. Хехе, как тебе такое? Можешь считать меня старшей сестрёнкой. Слово “сестрёнка” падает на камни и отскакивает, как резиновый шарик. Я вижу, как у него напрягается уголок рта. Не улыбка. Скорее — протест мышц. — Это глупо, — говорит он ровно. — Обещать то, чего нельзя гарантировать. Люди умирают. — Непременно, — киваю. — Но до тех пор они смеются. И едят. И дарят колокольчики. — Я не нуждаюсь… — он замолкает, будто глотает что-то острое. — Я не нуждаюсь. — Разумеется, — мягко соглашаюсь. — Но если вдруг понадоблюсь — я рядом. Он отворачивается. Этой сцене не хватает драматического дождя, но из нас двоих только я люблю театральщину. Ветер тянет ленточку на его запястье. Бубенчик еле-еле цокает, будто зубами по фарфору. — Иди, — говорит он. — И не шуми. Ты мешаешь моим… мыслям. — Хорошо, — соглашаюсь. — Но я оставлю суп. Он не мешает. Он занимает руки. Я ставлю термос у плиты — между его двумя холмиками и моим безымянным. Он не смотрит. И правильно — иначе суп покажется важнее слов. Я собираю мусор (я культурная) и уже, кажется, ухожу, когда слышу за спиной лёгкое: — Сайо. Я оборачиваюсь. Он смотрит на меня, и это первый взгляд, в котором нет острия — только усталость и что-то вроде удивления. — Что? — спрашиваю тихо. — Ты действительно думаешь, что можешь быть… рядом? — У меня большой опыт в том, чтобы быть не к месту, — говорю. — Полагаю, быть к месту — проще. Он молчит. Потом коротко кивает, будто сам себя ловит на слабости. — Тогда… — он ошибается в слове и сердится на себя, — тогда не опаздывай. — Не опаздываю, — подмигиваю. — Я всегда прихожу рано и ухожу позже. И ухожу. Потому что иногда лучший способ остаться — это оставить место для воздуха. Ворона проводит меня взглядом, как строгая тётка. Я улыбаюсь ей. Она делает вид, что не одобряет. На дорожке, уже за воротами, я слышу, как где-то позади звякает крохотный колокольчик. Дважды. Как чих. И мне почему-то кажется, что это — смешно. И правильно. У дома я вытаскиваю из кармана вторую такую же ленточку и привязываю к гвоздю на двери. На всякий случай. Чтобы не забывать. Чтобы, если что, знать, что обещание — это не магия. Это привычка. Утром меня ждёт рынок, недельный отчёт и два кривых замечания от людей с нарядными веерами на спинах. А вечером — термос, ворона и мальчишка со змеиными глазами. И пусть весь мир решит, что я нелепа. Мне подходит. В ту ночь мне спится легко. Это редкая роскошь. Наверное, я всё-таки чья-то старшая сестрёнка — хотя бы на одну ночь. И хотя бы для одного человека. А это — уже много.