Я воскрешу тебя

Утро в Конохе всегда пахнет тёплой водой и стрессом. Люди обмывают ночь и готовятся к очередному дню — кто к полю, кто к бумажкам, кто к чужому горлу. У нас, шиноби, всё просто: завтрак — и вперёд, за подвиги, отчёты и случайные синяки. Я стою у рынка и считаю ворон. Это полезное занятие: помогает отвлечься от ярких вееров на чужих спинах. Третий день подряд мне подмигивают знакомые фигурки из клана. Подмигивают в смысле “если увидим — сделаем вид, что не видим”. Великолепная традиция. Термос с супом у меня снова с собой. Вчерашний я оставила на кладбище — пусть горячее будет там, где холодно. Сегодня — свежий, куриный, с лапшой. Я вообще-то не ношусь с чужими мальчиками по рынку, но есть вещи, которые надо делать. Даже если у тебя на спине нет веера, зато есть чувство юмора. — Змеёныш! — шепчу в пустоту, как конспиратор. — На запах подгоревших данго сбегаются все порядочные змеи. Учёный факт. — Змеи — хладнокровны, — отвечает пустота слева и превращается в мальчика. Появляется так, будто его кто-то нарисовал тонкой кистью между прилавками. — Им всё равно на подгоревшие данго. — Тогда будем приманивать тебя, — соглашаюсь. — Ты же не хладнокровен. Ты просто… выдержанный. Он фыркает носом, и это, кажется, должна быть улыбка, но у Орочимару все улыбки выглядят как нехотя. — Почему ты здесь? — спрашивает он взглядом на термос. — Директор кладбища дал мне абонемент, — ухмыляюсь. — “Приходите в любое время. Приводите друзей”. — Это не смешно, — автоматически говорит он. — Конечно, — быстро соглашаюсь. — Но полезно. Мы идём вдоль рядов. Рынок Конохи — это отдельная деревня внутри деревни: голоса, флаги, выложенные горками овощи, пахучие травы, фарфоровые чашки, амулеты, которые “точно работают” (ха-ха), и мальчишки, которые почти сбивают тебя с ног своим нетерпением. — Летом змеи забираются в прохладные места, — бормочет Орочимару, как будто поясняет маршрут нашему невидимому хвостатому спутнику. — В сырость. Под мосты. В тень. — А зимой? — уточняю, отпрыгивая от телеги с морковью. — Зимой их здесь мало, — честно отвечает он. — То есть рассчитывать на твоё природное окружение — дело сезонное, — подытоживаю. — Примем к сведению. Мы выбираем лавку с данго. Я наклоняюсь к хозяину, изображая самую лучшую покупательницу, какую только может изобразить полувеер. — Два набора, пожалуйста. Один обычный, второй — слегка подгоревший. Лёгкая карамелизация по краям, без фанатизма. Хозяин смеётся, вытирает руки о фартук и кивает. Орочимару смотрит на меня так, как будто и правда встретил шпиона, но не самого лучшего. — Ты тратишь деньги на ерунду, — замечает он. — Ерунда — это стратегический ресурс, — сообщаю. — Не благодаря ей, так при ней выживали поколения шиноби. Хочешь спорить — сперва попробуй. Данго выдаются горячие, сладкие и липкие как хорошие секреты. Я протягиваю шпажку Орочимару. Он берёт, без удовольствия, но и без протеста. Дело идёт. — Ты задумчивый, — говорю я. — Как утка над прудом. — Утки не задумываются, — отвечает он, откусывая маленький кусочек. — Только те, что не учились в Академии, — парирую. Мы едим, прислонившись к ограждению возле лавки с рыбами. Рыбы в корытах пузырятся и делают глупые лица, как жители некоторых кланов, когда я здороваюсь. Эта мысль меня согревает. — Ты реально думаешь, что это будет работать? — вдруг спрашивает Орочимару. — Это твоя… старшая-сестринка-игра. Я перевожу взгляд на него. Привычка шутить — как плащ. Но под плащом, хочешь не хочешь, должна быть хоть какая-то броня. — Нет, — отвечаю так же просто, как он. — “Реально” — нет. В том смысле, что любая игра — заканчивается. Но у нас есть день. И ещё один. Иногда достаточно одного. Иногда — мало. Я не знаю, что будет дальше. Я знаю только, что сегодня у меня есть термос. И у тебя — пустые руки, которые хочется чем-то занять, чтобы не думать только о том, чего уже нет. Он смотрит на свои пальцы. Они у него из того сорта, что любят иглы, микроскопы и чужие тайны. Я замечала. Вчерашний бубенчик висит на запястье, едва заметно, под рукавом. Звенит еле слышно, когда он двигается — как будто воздух тоже пытается говорить. — И чем, по-твоему, занять руки? — спрашивает он. — Узлами, — решаю я. — Узлы — это то, что держит мир. И людей. И иногда — непрошеные мысли. Мы сворачиваем к лавке со всякой верёвочной дрянью: шпагаты, ленты, тонкие шёлковые шнуры, дешёвые хлопчатобумажные, пенька — возьми не хочу. Хозяин лукавит глазами. Я киваю, беру пару мотков. Орочимару тянет тонкий шнур, проверяет на прочность, словно собирается подвесить на него мир. — Смотри, — говорю я и присаживаюсь на край тумбы. — Это простой бегущий узел. Если сделать его с вот такой петлёй — получится крепкая ловушка. Не на людей — на мысли. Затягиваешь — и мысль перестаёт болтаться. — Неправильная метафора, — сухо комментирует он, но пальцы уже повторяют. — Ты левша? — По настроению, — отвечаю. — А ты? — Я — правша, — равнодушно говорит он, но завязывает так, как будто обе его руки умеют одинаково. Я учу его ещё паре — “кошачья лапа”, “бабий узел” (любимый у продавцов тканей), стопорный. Он запоминает со скепсисом, но владение у него растёт, как у того, кто привык прицельно впитывать. — Сейчас твоя очередь, — киваю я. — Я преподавала. Теперь — ты. Он оглядывается, будто оценивает ассортимент моей глупости, и выбирает из-за пояса тонкую металлическую штуку. Нож? Не нож. Скорее — узкий, выправленный и отполированный кусок стали, балансированный. Я поджимаю губы — не удивлена. Учителям нравятся такие ученики, зато лавочникам — не очень. — Это — бросовый нож, — объясняет он коротко. — Он легкий. Центр тяжести — здесь. — Он касается пальцем. — Переворот четырьмя пальцами даёт возможность перекладывать оружие, не теряя направление. — Переводчик, — шепчу в сторону. — К нам попал профессионал. Он делает движение, и нож рисует в воздухе серебряный круг. Никаких эффектов — только точность. Я невольно вскидываю бровь: красивое движение. Он повторяет медленнее — для меня. Я тянусь, беру — и моментально едва не роняю. — Тяжелее, чем выглядит, — замечаю. — Легче, чем твои шутки, — парирует он. — Ахах, — говорю я без смеха, и это тоже шутка. С третьей попытки у меня получается хоть что-то, напоминающее его движение. Нож кривит траекторию, но не улетает. Орочимару не хвалит — и правильно. Похвала сдувает волю, как пыль с полки. — Ещё, — требую. — Ещё раз. Мы тренируемся на краю рынка, получая косые взгляды от керамиста (он боится, что я разобью его горшки) и одобрительный — от старика с рыбой (он видит в каждом броске будущее туши). Я смеюсь, когда выходит, и ругаюсь, когда нет. Орочимару не смеётся ни в одном случае. Но глаза у него становятся менее острыми, более внимательными — это почти то же самое. — У тебя неплохая кисть, — вдруг говорит он. — Для печатей. Я смотрю на него так, как он смотрел на мои узлы. — Ты их видел? — уточняю. — У тебя на левой кисти следы, — отвечает он с той самой внимательностью, что режет до кости. — От туши. И на рукаве — след линий. Ты делаешь это часто. — Я делаю это, — подтверждаю. — Иногда мир просит замка. Иногда — ключа. Бумага терпит оба. — Это… полезно, — произносит он осторожно, как ходит по тонкому льду. — Очень, — киваю. — В следующий раз покажу тебе парочку. Не потому что ты нуждаешься, — поднимаю руки, — а потому что мне хочется, чтобы у твоих дверей было чуть больше… воздуха. Чтобы умываться было легче. Он не спорит. А значит — он согласен на идею “в следующий раз”. Я делаю мысленную зарубку: это важнее, чем мне кажется. — Что это? — он указывает взглядом на термос. — Курино-лапшичный, — отвечаю. — Классика жанра. От одного запаха на душе теплеет, как у кота под печкой. — Коты не говорят “на душе”, — машинально возражает он. — Они думают, — уточняю. — На языке котов. Мы садимся на ступеньки у старого храма листьев — безымянного, как моя любимая плита. Я откручиваю крышку, пар делает воздух мягче. Орочимару принимает чашку осторожно, как принимает всё. Я делаю вид, что не смотрю, как он опускает глаза в пар и на секунду закрывает их. Вкусно. Тепло. Правильно. — Спасибо, — говорит он тихо, будто соревнуется с паром, кто будет незаметнее. — Пожалуйста, — отвечаю так же тихо, потому что громко тут неуместно. Мы молчим. Это полезная тишина, в которой не нужно заполнять каждую секунду звуками. Люди часто боятся тишины — думаю, они боятся услышать себя. Я люблю тишину. В ней чётче видны швы мира. — Ты… — начинает он, потом замолкает, как будто узел на языке затянулся. — Ты всегда такая? — Смешная? — уточняю, хотя знаю, что он спрашивает не так прямо. — Навязчивая, — поправляет он. — И… доброжелательная. Я мотаю головой, как маленькая верёвочка. — Нет. Я просто… давно тренируюсь в том, чтобы быть наперекор. Если миру хочется, чтобы я была злой — я буду смешной. Если миру хочется, чтобы я была тихой — я буду громкой. Это помогает не раствориться в желаемой кем-то картинке. И в целом — веселее. — Это… странная стратегия, — говорит он, но без укола. — Так и есть, — соглашаюсь. — Зато моя. Он кивком признаёт эту логику — не потому что согласен, а потому что признаёт право на личную неправильность. Это — редкий подарок. — А твоя стратегия? — спрашиваю. — Накопить, — отвечает он сразу. — Всё. Знания. Техники. Силу. Чтобы больше никогда не… — он не договаривает, но мне не нужен переводчик. — Чтобы не зависеть от случайного. — В этом нет ничего плохого, — говорю осторожно. — Плохим это становится, когда ты забываешь, ради чего. И ради кого. Он смотрит на меня долго. У меня под ложечкой холодок: это тот взгляд, который закапывает слова как семена. Потом он отводит глаза и делает ещё глоток супа. Рынок шумит. По дорожке топает, треща кожаной сумкой, белобрысый пацан с ожогом самолюбия на лице — кого-то явно поймали на чем-то. Он не видит нас, но весь мир видит его. Где-то рядом раздаётся звонкая пощёчина и возмущённая реплика девочки с острым языком. Я щурюсь. — Знакомые? — спрашиваю вполголоса. — Однокурсник, — отвечает Орочимару, не оборачиваясь. — Болтливый. Неопасный. — Пауза. — Пока. — А девочка? — Опасная, — констатирует он. — Всегда. — Люблю краткие характеристики, — говорю я. — Ты будешь отличным архивариусом. Или учителем. Или Хокаге. Он хмыкает. Точно не последний вариант. — Хокаге — это… — он подбирает слово, — форма. Мне интереснее содержание. — Форму носить легче, — замечаю. — Она красиво сидит в рамке. Но да, содержание — вкуснее. И опаснее. И… — я поднимаю взгляд. — Тебе идёт. Он ничего не отвечает, но я вижу, как у него дернулась левая скула. Иногда это — верный признак того, что мысль попала куда надо. — Расскажи про свои, — вдруг говорит он. — Кланы. Я делаю глоток супа и смотрю в пар. Врать нет смысла — смысл врать. Но есть рассказывать не всё, и это — другой жанр. — У меня есть фамилия, — начинаю медленно. — И нет фамилии. У меня есть кровь, — шевелю пальцами, — и нет клана. Те, кто любят веера, любят ещё и чистоту. Я — как пятнышко на их белой рубашке. Иногда мне кажется, они рады бы отдать меня в прачечную. А иногда — что они просто не замечают. Я на них не злюсь. Я экономлю злость на полезные вещи. — Ты… знала? — спрашивает он. — Про кровь. — Я видела, — пожимаю плечами. — На меня смотрят как на зеркало: проверяют свой чистый воротничок. А какое там у зеркала стекло — никого не интересует. Это — смешно и печально. Как рыбы в корытах. — Ты злишься, — констатирует он. — Работаю над этим, — отвечаю честно. — На злость тоже нужны узлы. Иначе она распускается и путает ноги. Мы доедаем суп. Я закручиваю крышку, стучу по ней костяшками — раз, два, три. Троекратный ритуал — “спасибо, что был горячим”. — У меня есть для тебя… — начинает Орочимару, потом морщит лоб, как старичок, которому забыли выдать очки. — Не подарок. Это… неправильно. — Обмен? — подсказываю. — Предмет, который мне не нужен, — сухо говорит он, как будто ему легче назвать это так. — Но который… может тебе понравиться. Он вытаскивает из внутреннего кармана маленький, скрученный в колечко кусочек чего-то светлого. Я беру — это тонкая, прозрачная, почти невесомая плёнка. Шкурка. Змея переоделась, оставила старое платье, и он его подобрал. Я поднимаю бровь. — Утверждено, — говорю. — У меня как раз не хватало модного аксессуара. — Я серьёзно. Сверху — шутка. Под ней — реально: я бы повесила это над дверью. — Это не… магия, — предупреждает он. — Конечно, — киваю. — Это хуже. Это — память. Мы смеёмся одновременно, но смех у нас разный. Мой — как монетки в кармане: звенит и отвлекает. Его — как наждак: шершавый и точный, чтобы не заржавело. — В следующий раз, — напоминаю я, — печати. И узлы ещё. И… — я задумчиво щурюсь. — Учёба у тебя во сколько заканчивается? — В четырнадцать, — отвечает он без промедления. — Хорошо. В четырнадцать тридцать — на старом мосту. Есть один узел, который любит воду. Ты оценишь. — Вода не любит узлы, — возражает он. — Она их распускает. — Вот именно, — улыбаюсь. — Лучший собеседник для тренировки — тот, кто тебя не щадит. Мы поднимаемся. Я — в сторону отчётной, он — туда, где пахнет мелом и амбициями. На полпути к развилке мой взгляд цепляет пару знакомых силуэтов с тяжёлыми веерами на спинах. Они видят меня и делают вид, что не видят. Я улыбаюсь им красиво и машу рукой так, будто здороваюсь с любимыми клиентами. Они морщатся, как от кислого. — Это они? — тихо спрашивает Орочимару. — Это — фоновые персонажи, — говорю так же тихо. — Их реплики сокращены постановкой. — Ты могла бы уйти другой дорогой, — констатирует он, как всегда сухо. — И тем самым подарить им ощущение, что они — запах, который мне неприятен? — качаю головой. — Нет уж. Пусть это буду я. Он кивает. Кажется, ему понятна логика противоречия. Или, по крайней мере, ему интересен эксперимент. На прощание мы останавливаемся у угла. Я достаю из кармана маленький листок бумаги с тонкой печатью-пустышкой — без чернил, но с правильным рисунком. Нажимаю ногтем — линий не видно, а структура есть. — Это для двери, — говорю. — Сигнальная, простая. Сработает от резкого движения. Не бьёт, не ржёт, просто звенит. Я сейчас прописала твою… — я запинаюсь, — твоё “настроение”. Она услышит его. И если кто-то чужой её тронет — она скажет об этом. Мне. Я рядом. Он смотрит. Это впервые за утро — взгляд без защиты. Я не люблю такие моменты, потому что они делают тебя мягкой, а мягкая кожа легко рвётся. Но иногда — надо. Иначе не подышишь. — Спасибо, — говорит он второй раз. — Я… — он машет рукой, будто разгоняя лишний пар. — Просто спасибо. — Просто пожалуйста, — отвечаю слишком быстро. — Встретимся на мосту. — Не опаздывай, — автоматически шипит он. — Я… — я делаю паузу и поднимаю указательный палец. — У меня всегда сложные отношения со временем. Но для тебя — постараюсь. Он идёт. И я иду. Мир ухитряется быть одновременно большим и маленьким: шагаешь — и постоянно натыкаешься на чьи-то судьбы. На углу меня окликает одна из старших женщин лавки с тканями. — Девочка, — говорит она, — у тебя нитка из рукава торчит. — Это не нитка, — отвечаю. — Это линия. Я по ней веду. Она качает головой — мол, ненормальная. А я улыбаюсь. Пусть. “С приветом” — это вообще-то с доставкой. И я доставляю, куда надо. В четырнадцать тридцать на старом мосту пахнет мокрой древесиной и водой, которая терпеть не может узлы. Я прихожу без опоздания — это ли не чудо? Орочимару уже там, разумеется: он не тот, кто даёт воде распускать его планы. Я киваю. Он кивает. Между нами — верёвка, нож, термос и невидимая печать на невидимой двери. И ещё — две одинаково одинокие тени, которые на свету не боятся накладываться друг на друга. Мы начинаем заново. И в этот раз я по-настоящему слышу, как звенит его бубенчик — еле-еле, как звук, который не хочет тревожить. Я тоже не хочу тревожить. Но я хочу быть рядом. Это — не одно и то же. И я учусь отличать.