Я воскрешу тебя

Утро пахло рисом и одновременно тем самым воздухом “после грозы”, хотя никакой грозы не было. Это был запах, который приносит с собой большое решение. — В Коноху, — сказала я, не делая вид, что это вопрос. Орочимару отложил чашку. На столе — аккуратная простая еда, нож для бумаги, записка “выбирай живое” под стеклом. Он посмотрел на меня внимательно, без попытки отговорить. Я даже немного расстроилась — внутри меня была готова целая серия аргументов с шутками, и им не дали выйти на сцену. — Аккуратно, — только сказал он. — Там много нового. И много пустого. — Пустое я люблю, — ответила. — В пустом хорошо слышно. Мы вышли не через парад, разумеется. Лесная тропа, проверенные повороты, пара скользящих печатей под ногтями — так, на всякий случай. Я шла рядом, ловя на кожу знакомые “его” движения — чуть впереди, на полшага, проверяя углы. Бубенчик у меня на запястье звенел тихо, не привлекая лесных. Я ему шептала время от времени: “Я здесь”. Бубенчики любят обратную связь. — Ты предупреждал кого-то? — спросила я, когда показались внешние стены, слишком гладкие для настоящей скромности. — Предупредил тех, кого надо, — сухо. — Те, кто боятся — не придут. Те, кто любопытны — будут держаться на расстоянии. — Любопытные — мои любимые, — хмыкнула. — Они всегда приносят истории. У ворот сидел знакомый типаж: стражник с усами, идеальными, как вычерченные в тетради по геометрии. Я прищурилась. — Настоящие, — заметил в полголоса Орочимару. — Я и не сомневалась, — ответила. — Иначе пострадал бы баланс мира. Коноха встретила нас не как в праздники — обычная, рабочая. Рынок шумел уже другим шумом — много нового, ровные ряды, старые запахи. Я ловила глазами знакомые детали. Лавка с масками — да, только теперь лисы были моднее рыб. “Чайная земляника” — вон табличка, потрескалась, но держится. “Дерево ладоней” — другое, свежее, с новыми ремнями; на нём ладони других людей, которые хотели быть частью чего-то большого, даже если не знали, чего именно. — Вон там, — сказала я, сама не дыша, — была перекладина, где я поцарапала ногтем. — Она в другом месте, — кивнул Орочимару. — Ту перекладину сняли десять лет назад. — Пауза. — Я забрал срез. — Ах ты, — выдохнула я, и это был самый нежный упрёк за день. — Архивариус. — Печатник, — поправил. — Ювелир, — добавила. Мы прошли дальше. Я отдала долг рынку — купила пирожок с фасолью, откусила и очень серьёзно сказала: “ммм, как вкусно”, чтобы весь мир увидел — я помню свои обязательства. Парнишка у лотка с травами посмотрел на нас с интересом, который у детей заменяет вопросы “кто вы и почему пахнете так, как будто у вас истории”. — Пойдём, — я кивнула туда, где квартал Учиха должен был быть всё ещё там, где он был всегда. — Мне надо… — я пожала плечами. — Просто надо. Дорога туда была знакомой и не знакомой одновременно. Камни — те же. Тени — те же. Деревья — выросли. Ворота в квартал — фановые, веерные — стояли, как старики на лавке: гордые и молчаливые. За воротами — тишина. Не как у кладбища — другая. Та, где пустые дома слушают друг друга. — Они… — я не договорила. Смешные шутки стояли по стойке “смирно” и не смели двигаться. — Да, — сказал Орочимару. — Их нет. Ветер перелистнул пустую улицу. Где-то по крыше пробежала кошка, боясь свое эхо. Я шагнула внутрь. Ступени к одному из домов — знакомые — я когда-то с них уходила, чтобы не слышать “полувеер”. Теперь они ничего не говорили. Я поставила ногу на первую. Потом на вторую. Остановилась. — Смешно, — сказала я тихо. — Всю жизнь тебя не пускают в клан, а потом приходит день, когда клана нет, и ты идёшь внутрь, как будто можешь. — Я улыбнулась криво. — И в плечах — такая… нелепая лёгкость. Отвратительно. И — облегчение. — Я посмотрела на него. — Можно иногда ненавидеть своё облегчение? — Можно, — ответил он. — И потом — простить. Если хочется. — Хочется, — сказала я после короткой паузы. — Потому что иначе я превращусь в дверь без косяка. А двери без косяка падают. Мы прошли по узкой улочке, мимо потемневших от времени штор на окнах. В одном дворе сохранилась старая тренировочная мишень — круги потускнели, но узоры выбоин читались, как заученная песня. Я приложила ладонь — не к центру — к краю. Так, как я всегда делала. Хлопнула пальцами — тихо. Бубенчик на запястье ответил. — Фан-сервис отменяется, — хмыкнула я, глядя на выцветший веер на стене. — Простите, господа, кто так любил чистоту — теперь у вас её… до излишества. — Здесь иногда ходят, — сказал Орочимару. — Смотрят. Не все ненавидят пустые места. — Он кивнул туда, где за разворотом улицы начиналась дорожка к святыне. Мы повернули. Каменные ступени, на которых всегда прохладно, даже в жару. Нисходящий свет. Я знала — здесь щекочет в горле. И всё равно шла. У входа в Наку шаги — чужие — обернулись тенью. Я заметила его чуть раньше — старый привычный навык. Он не скрывался. Он просто был — как человек, у которого собственные тени давно договорились с чужими. — Угу, — сказала я едва слышно. — К нам идёт кто-то… не скучный. — Не бойся, — так же тихо сказал Орочимару, хотя я не боялась. — Он не кусает без причины. Мужчина у входа был моложе, чем деревья вокруг, и старше — чем ветка в моей руке. Чёрные волосы, повязка на лбу — с листом. Лицо — как чёртёж: в нём линии простые, а итог сложный. Глаза — серьёзные, и в них — целая страна зим. Он не тянул руку к мечу. Он кивнул. — Орочимару, — сказал, как констатируют, что река течёт вниз. — Ты редко приходишь сюда. — Редко, — согласился тот. — И не один. Мы смотрели друг на друга. Это было похоже на встречу в зеркале, где вместо твоего отражения — другой человек, но отражение всё равно работает. — Сайо, — представила я себя сама. — Некоторым — “полувеер”. Официально — никто. По факту — гуляющая ошибка статистики клана Учиха. В уголке его глаза дрогнуло что-то похожее на улыбку — внутреннюю. — Саске, — так же просто сказал он в ответ, хотя это имя знали и без представления. — Официально — один. Неофициально — слишком много. — Он перевёл взгляд на Орочимару. Взгляд без старой войны — с новой, более тихой настороженностью. — Это — твоя… — он не добавил слово. Он умел не добавлять. — Это — человек, которого я вернул, — ответил Орочимару ровно. — И которого я не собираюсь класть на алтарь ни одной формулы. — Хм, — сказал Саске — и кивнул, будто отметив редкость. — Я пришла посмотреть, — сказала я, переводя дыхание на каждый камень. — На место, где мне всю юность недвусмысленно объясняли, что я — лишняя. И где теперь… никого. — Я пожала плечами. — Боюсь, я испытываю слишком много чувств одновременно. Это вредно для печатей. — Это нормально для людей, — сказал он необычно мягко. — Здесь… — он бросил взгляд вглубь, где стены хранителя хранят то, что было и чего лучше бы не было, — говорили много лишнего. И делали — слишком мало. — Пауза. — Прости. — За клан? — уточнила я. — У нас тут интересная игра — кто за что из нас троих должен извиниться. — Я улыбнулась чуть шире, чем нужно. — Давай я скажу просто: я прощаю лично тебя. По доверенности. Подпиши здесь. — Я вытащила из рукава воображаемую бумажку, провела на воздухе линию и поставила печать “шутка”. Он позволил себе настоящую, хоть и тонкую, усмешку — на полсекунды. — Принято, — сказал. — И… — он посмотрел на мой запястный бубенчик, — звон по дереву. Я помню такой. — В его голосе мелькнула тень воспоминания — не моё. — Я люблю звенящие вещи, — ответила. — Они не позволяют притвориться, что ничего не происходит. — Я тихо добавила: — И напоминают, что мы одиноки — но не одиночки. Он кивнул — как кивки дают воины, когда им попадается фраза, которую не надо декламировать, чтобы она работала. — Здесь больше никто не живёт, — сказал он, словно оправдывался перед домами. — Но иногда… — он оглянулся так, как оглядываются люди, за которых отвечают другие, — девочка из школы кладёт сюда руку. Вешает ладонь на дерево. — Он не произнёс имя. И я не стала играть в угадайку. — Это — важно. Ей — важно. — Он перевёл взгляд обратно на Орочимару. — Береги её. — Береги себя, — зеркально ответил тот, не любя зеркала, но умея ими пользоваться. — И… — добавил Саске, уже поворачиваясь, как человек, который не любит задерживаться в точке, где слишком много прошлого, — спасибо, что выбрал не нитки. — Он исчез так, как умеют исчезать те, кто умеют приходить. Без дыма. Без пафоса. — Он хороший, — сказала я спустя пару секунд, когда воздух перестал держать на себе его силуэт. — Вроде как ледяная вода: резко, но бодрит. — Он — точен, — отозвался Орочимару. — Тебе нравится точность, — улыбнулась я. — И мне — тоже. Мы посидели на ступенях. Я вынула из кармана маленькую ленточку — ещё одну, смешно — и привязала к железному кольцу у входа. Бубенчик сказал “дзынь”, и мне показалось, что двери храма вздохнули. — Для девочки, — пояснила я. — Я не знаю её имени, но — пусть звонит. По дороге назад я остановилась у старого “дерева ладоней”. На нём висели чужие, новые, лёгкие от детского мела. Я укоротила свою наглость до безопасного минимума, купила у стоящей рядом женщины полоску бумаги, приложила ладонь, обвела — размашистее, чем была двадцать лет, но рука — та же. Написала внутри: “Сайо”. И маленький колокольчик. И — слово “живое”. Повесила. Рядом висела тонкая ладонь с подписью “Сарада” — я не читала, я заметила краем глаза — и не дёрнула взгляд. Иногда лучше не брать во внимание то, что итак будет частью твоего склада. — Всё меняется, — сказала я, когда мы прошли на рынок. Там, где я когда-то торговалась за офуда, теперь стоял аппарат, который продавал сладкую воду, как на ярмарке. Я купила — на зло совести — и сделала вид, что это амброзия. — Всё — иначе, — согласился он. — Но многое — то же. — Ты, например, — кивнула я. — И этот пирожок. И мои глупые шутки. — И твои печати, — добавил он. — И твои линии, — добавила я. — Линии — ты рисуешь лучше. — Я тренировал, — коротко. — И жил. — Я оценю позже, — обещала. — Сейчас — можно я зайду в одну лавку? Лавка тканей была другая — новая, свежая. Но в ней пахло той же пылью и крахмалом. Старушка за прилавком — не та, что говорила мне “девочка, нитка торчит” — другая, но взгляд у неё был такой, как у всех продавцов тканей: они умеют видеть узлы на людях. — Вам ленты? — спросила она. — Нам узлы, — ответила я. — Но ленты тоже пригодятся. — Я купила моток красной — для радости, и синей — для воды. Вышли. — Сенджю? — спросила я на улице. — Они правда… расползлись? — Как лес, — сказал Орочимару. — Ушли в землю. В институты. В книги. В поля. Им не нужна форма “клан”, чтобы быть. Они стали фоном. И это — не плохо. — Пауза. — Но пусто без них. — Угу, — я перевела взгляд на фонари, на вывески, на детей, у которых на спине нет большого веера. — Забавно: меня не любили за то, что я — половина от того, чего больше нет. Можно считать, я теперь полный комплект отсутствия. — Я хмыкнула. — Это шутка для философов. — Это — точно, — сказал он. Мы вернулись к воротам ближе к полудню. Стражник с усами был всё так же прекрасен в своей серьёзности. Я не удержалась — примирительно поклонилась ему. Он моргнул — как человек, которому поклонились не за службу, а за усердие. Хорошее чувство. Дорога обратно была спокойной. Я шла молча — мне надо было сложить всё в “склад”. Иногда лучше не трогать свежую штукатурку мыслей — пусть схватится. Дома я первым делом сняла обувь, прошла к полке и коснулась пластинки. — Эй, Змеёныш, не забудь поесть! — сказала она привычным тоном. — Хорошо, — ответила я ей, как отвечают живым, — но сначала — записать. Я попросила у Орочимару блокнот. Он молча подал чистый — новый. На обложке ничего не было. Я сама написала: “Склад. Второй том”. Открыла на первой странице. Написала: “Сегодня пахло: влажной тишиной, пылью старых вееров, и колебанием воздуха у Наку. Ворота, как старики, и дома, как закрытые книги. Я испытала ужасное облегчение и не менее ужасное чувство вины. Решение: простить своё облегчение. Выбирать: живое. Увидела Саске. В его глазах — зима. В моих — цирк. Нашли общий язык на слове “колокольчик”. Повесила ленточку для девочки. Вывод: мы одиноки, но мы не одиночки — даже будучи последними в списке.” Я поставила точку и закрыла блокнот. Бубенчик тихо согласился. — У меня есть ещё одна просьба, — сказала я, не поднимая глаз. — Она странная. — Нормально, — ответил он. — С формулировками у тебя всегда так. — Хочу повесить над дверью, — подняла я взгляд, — старую, твою шкурку. И — рядом — ленточку. И — маленькую печать “светляк”. Чтобы когда мы входили — тут всегда был действующий свет. Даже когда будет темно. — Я улыбнулась. — Можно? — Можно, — кивнул он. — Только не бросай ножи в раковину. — Ножи будут в порядке, — заверила. — И змей — покормлю. Он смотрел, как я лезу на табуретку — упрямо, хотя он мог бы просто поставить меня на пол и сделать сам. Я привязала шкурку легко, ленточку — рядом, “светляк” — к краю, чтобы свет не бил в глаза — только отмечал возврат. Сделала шаг назад. Проверила звук. “Дзынь”. “Тихо-тихо”. — Красиво, — сказал он. — И — правильно. — Красиво и правильно — редкий союз, — заметила я. — Надо беречь. Мы сели пить чай. Не для магии, для горла. Я смотрела на него поверх чашки и наконец решилась на одну из неправильных фраз — тех, что меня иногда спасали. — Ты не жалеешь? — спросила я. — Что… выбрал меня. Он не сделал пафоса. Он просто сказал: — Нет. — Совсем-совсем? — уточнила, потому что я всегда чуть-чуть издеваюсь над важными “нет”. — Совсем-совсем, — повторил. — Это — точная формулировка. — Ох, — выдохнула я. — Тогда… официально предупреждаю: я буду рядом. Ужасно навязчиво, утомительно весело и местами неприлично мягко. — Я подняла палец. — И если ты попытаешься опять сделать из меня объект — я буду ржать на весь дом. Это худшее наказание для тебя. — Пожалуй, — согласился он. — И… — он чуть повернул голову, — спасибо, что сегодня не клоуничала там, где это было не нужно. — Я учусь, — кивнула. — И мы — будем учиться. У тебя — новый мост. У меня — новая деревня. У нас — новый бубенчик. — Я вскинула руку, он — свою, бубенчики встретились в воздухе. “Дзынь-дзынь”. В этот момент из коридора осторожно выглянул Мицуки, опять с видом “я только посмотрю”. Я кивнула ему. — И да, — добавила я, переключая тон на домашний, — уважаемый молодой человек из колбы, теперь ножи — в ящичек, змей — кормить, опыт — не ставить на стол, где едят. И — когда уходишь — звони. У нас тут дом, где бубенчики умеют считать. — Принято, — серьёзно сказал Мицуки, и его улыбка сделала комнату ещё на один “светляк” светлее. Вечером, когда дом уже дышал равномерно, я вышла на крыльцо. Над дверью шуршала белая шкурка. Ленточка качалась. Печать “светляк” держала мягкую точку света — как в праздник. Я коснулась бубенчика. И сказала в темноту: — Мы одиноки. Но мы — не одиночки. Ворона, которую я когда-то назначила бухгалтером моей совести, явно где-то в деревне пожала плечами. А я — пожала свою. И пошла спать, решив, что завтра я устрою в этом доме личный “День Ладошек и Вееров”. Намотаю ленты на ножки стульев, будем рисовать ладони и съедим два пирожка без повода. Мир не выпадет из оси. Слова пристегнутся печатями. И где-то там — в пустом квартале — маленькая девочка найдёт ленточку у храма и, может быть, послушает, как звенит. Это — уже много. И — достаточно на один день.