Я воскрешу тебя

Утро началось с таблички. — Дом-лаборатория, — прочитал Мицуки вслух, стоя на стуле и держа мел, как знаменосец. — Правила. Пункт первый… — Ножи не бросать в раковину, — подсказала я. — Никогда. Даже если очень хочется. Особенно если очень хочется. — Особенно, — эхом повторил Орочимару из-под полки, где он что-то аккуратно подкручивал. — Желательно вообще не ронять. — Пункт второй, — продолжил Мицуки, глядя на меня сияющими глазами. — Змей — кормить, — сказала я. — По расписанию. И уважительно. Без «фу» и без нотаций о карьере. — Уважаю, — согласился из угла тонкий пятнистый ужик, высунув голову из своего ящика. Я дала ему имя Карась — в отместку всему, что когда-то делали на площади. — Пункт третий, — поднял мел Мицуки. — Опыт — не ставить на стол, где едят, — перечислила я. — И ещё: если забудете, у нас теперь есть гудок-совесть. — У нас нет гудка-совести, — заявил Орочимару без сомнения, выныривая из-под полки. — Уже есть, — радостно сообщила я и приложила к краю лабораторного стола маленькую овальную офуда. На ней причудливо завивались линии, а в сердцевине горел крошечный знак “эй”. — Что это? — прищурился он. — Печатка “эй, гений, выключи!”, — объяснила я. — Если прибор работает больше положенного — она вежливо напомнит. Сначала шёпотом. Потом — настойчивей. В крайнем случае — твоим голосом. — Моим… — он запнулся на полслове, как человек, у которого украли право на последнее слово. — Убери. — Сначала — тест, — улыбнулась я. За спиной у нас деловито притопывал хвостом Карась, явившийся на завтрак. Я отметила в блокноте “кормление — 8:10” и кивнула Мицуки на миску с мышами. Он ловко, без лишней жалости, но уважительно подал порцию. Мне нравится, как он относится к живому — спокойно. У нас это ценится. — А теперь — День Ладошек и Вееров, версия домашняя, — объявила я через полчаса, когда кухня блистала чистотой, а ножи нервно дышали от счастья в сушилке. — Это что? — осторожно уточнил Мицуки. — Мы рисуем ладони, — объяснила я, вытаскивая бумагу и краски, — и вешаем на полке “семейный шкаф”. А ещё — делаем маленькие веера на баночки. Чтобы не перепутать “соль” и “смертельный яд”. — У нас нет баночки «смертельный яд» на кухне, — заметил Орочимару. — На кухне — нет, — согласилась я. — Но ты умеешь ходить во сне и в лабораторию тоже. Подстрахуюсь. — Я чиркнула кистью по полоске бумаги. Получился простой веер. Под ним жирно написала “рис”. На следующем — “чай”. На третьем — “не трогать, это опыт, который притворяется вареньем”. Мицуки ржал тихо, как человек, который сейчас же повесит такой ярлык на любимую колбу. Рисовать ладони оказалось терапевтично. Мицуки положил свою — ровную, тонкую — “середняк в сторону талантов” — и очень сосредоточенно обводил пальцы. Написал внутри: “Мицуки”. И маленькую луну. Я — “Сайо”, бубенчик, карась и слово “живое” — теперь это моя подпись. Орочимару сидел, как будто его заставили выбирать между тремя равновесиями. В конце концов положил ладонь — сухую, тёплую — и обвёл. Ничего внутри не написал. Только тонкую, как змея, линию. — Это некорректно, — буркнула я. — Ладонь без имени — как печать без сброса. Он взял мел. Написал всего два знака: “Оро”. — Сойдёт, — признала я. Мы повесили наши ладони на край стеллажа. Если честно — я устроила себе маленький праздник. Стеллаж будто стал увереннее стоять. Потом началась реорганизация, и это был момент, когда у меня появились враги. Небольшие. Деревянные. — Здесь будет система, — сообщила я, выгружая содержимое выдвижных ящиков. — Слева направо — мирные реагенты, чистые, консервные. Справа налево — шумные и требующие уважения. В середине — инструменты. Нож для бумаги — на почётном месте, в чехле. И отдельная полочка “временные гости” — для того, что не мы придумали, но которым мы вынуждены пользоваться. — Моя система работала, — сдержанно произнёс Орочимару. — Твоя система существовала, — улыбнулась я. — Разница тонкая, но она есть. — Ты наступаешь на мои привычки, — отметил он точным голосом. — Я делаю им массаж, — парировала я. Мицуки осторожно подтолкнул ящик, и тот встал как раз туда, куда нужно. Мы наклеили на торцы полоски с надписями — “кварц”, “вяжущие печати”, “светлячки”, “резервное спокойствие” (там лежали пустые офуда для случаев паники). Работа двигалась в такт бубенчику на моём запястье. На обед я разрешила себе роскошь — утащить двоих на воздух. Мы купили данго (кто-то должен поддерживать экономику сладкого в мире), и я рассказала Мицуки о Дне Ладошек и Вееров, как он был когда-то. Он слушал — как слушают люди, у которых в опыте мало грязи, много солнца. — А вы с Ото-сан… — он чуть склонил голову, — тогда были как семья? — Мы были как привычка друг другу, — сказала я. — А привычка — это такая упрямая форма любви, которую кому-то приходится придумывать заново, чтобы не скучать. — И засмеялась, благо фраза была подозрительно серьёзной. Вернувшись, мы столкнулись с тем, чего я и ожидала. Гудок-совесть. В углу глухо “топтался” прибор, незаметный, но голодный до розетки. Он тихо жужжал — та самая опасная тишина опытов. Моя печать, благовоспитанная, терпела ровно полчаса. Потом сказала шёпотом: “Эй. Эй, гений. Выключи, пожалуйста”. Мир не отреагировал. Я тоже молчала: было интересно. Через минуту она осмелела: “Эй, гений. Выключи”. Надпись на бумаге чуть потеплела. Ещё через минуту голос сменил тембр и стал… очень знакомым: “Внимание. Прибор”. Орочимару дёрнулся бровью. Спустя мгновение печать деликатно, но настойчиво повторила — его же голосом: “Выключи”. — Невыносимо, — констатировал он. — Зато эффективно, — сказала я. Он выключил. Печать изобразила облегчённый вздох (я такие делаю), и я довольна кивнула. — Это нарушает мои границы, — ровно. — Это бережёт твой дом, — так же ровно. Мы посмотрели друг на друга как двое, у кого одинаковая профессия — быть правыми. Мицуки в дверях тихонько откусил данго — нейтрально. — Договор, — сказал Орочимару. — Печать — только на безмозглые приборы. Без мозгов. И — нельзя использовать мой голос без… — он чуть запнулся, — моё согласие. — Согласие, — кивнула. — Я запишу новый голос. — Я поднесла ладонь к печати и шепнула туда — своим голосом: “Эй, гений, выключи!” — Печать довольно зажужжала. — Теперь — моим. Комфортно? — Погранично, — оценил он. — Приемлемо. Вечером у нас случился маленький кризис. Мицуки сел делать домашнее задание — сочинение на тему “Что такое ответственность в современном мире шиноби”. Я поморщилась: такие формулировки обычно провоцируют в детях желание писать про погоду. Он писал старательно, но взгляд стал плавать. — Печать для внимания, — сказала я, доставая тонкую полоску бумажки. — Я её придумала ещё на вашем базаре. Приклеим — и карандаш станет вкуснее, чем эти слова. — Я сам, — холодно вмешался Орочимару. — Ему надо уметь фокусироваться без костылей. — Это не костыль, — возразила я. — Это правильные ботинки. А босиком ходить по камням — романтично только пять шагов. Мицуки сидел тише воды. Я наклеила офуда на край тетради. Взгляд мальчика чуточку “прибился” к строкам — как лодка к причалу. Он улыбнулся благодарно, и я почесала его по макушке — осторожно. — Пиши, — сказала я. — Ответственность — это когда тебе доверили бубенчик, а ты его не потерял. А ещё — когда в раковине нет ножей. — И когда змей кормят вовремя, — добавил он серьёзно. Мы с Орочимару переглянулись и синхронно кивнули. Это был хороший склад. Поздно вечером я решила вернуться к физическим. Тело — тело. Оно вернулось живым, но ему надо вспомнить “управление”. На заднем дворе я поставила три мишени — разные: одна широкая, одна узкая, одна смешная — с нарисованной шляпой. Натянула тонкую нитку внимания от пальцев к центру — так я привыкла учиться. Кинула первый кунай — криво. Второй — кружанул. Третий — прилёг на траву, как усталый кот. — Ты кидаешь левее, — спокойно сказал Орочимару, появившись как тень правильной формы. — Запястье — дергаешь. — Запястье — дерганое, — согласилась я. — У него стресс. — Поверни плечо, — подошёл он ближе, — вот так. — Его пальцы касались не кожи — воздуха вокруг — как будто боялся подтолкнуть — но подтолкнул. — И не кидай — веди. Я послушалась. Кунай вошёл в узкую мишень на сантиметр ниже центра. Я широко улыбнулась. — Ага, — сказала. — Мой внутренний архивариус записал: веди, не кидай. — Ещё, — коротко. Мы тренировались минут двадцать. Он был терпелив, как с той травинкой на сцене. Я — без шуток, как в логе. Через двадцать минут моё плечо уставало, но рука радовалась. Я остановилась, отдышалась и прислонилась к столбу. — Какой у нас с тобой странный день, — сказала я. — Ладони, данго, гудок-совесть, ответственность, броски. Осталось только поссориться из-за полочки — и можно жениться. — Неправильная шутка, — сообщил он. — Лучшие, — парировала я. — Не бойся. Мы будем делать вид, что не слышали. Из дома выглянул Мицуки, аккуратно держа в руках тарелку с нарезанными фруктами. На тарелке были аккуратные веера из дольки яблока. Я восхитилась. — Вы как пара старших, которые спорят из-за полочки, — невозмутимо заметил он. — Но мне нравится. В доме стало… — он нашёл слово, — светлее. Мы молча приняли тарелку. Внутри у меня что-то тихо звякнуло — не бубенчик. Похожее. — Кстати, — вспомнила я, жуё яблоко, — я поставлю печать “ночной дождь” в твоей комнате. Помогает спать. — Я сплю, — отрезал Орочимару. — Научно доказано, — сказала я серьёзно, — что ты время от времени лежишь и смотришь в потолок. Печать — полезная. Она, правда, не лечит кошмары, — я посмотрела на него внимательно, — но делает звук такой, что мозг перестает слушать собственный хор тревожных голосов. — Хор? — переспросил он. — У всех — хор, — кивнула. — У тебя — особенно слаженный. — И потянулась за кистью. Он не стал спорить. Просто кивнул в сторону своей комнаты — как дают разрешение на внештатного врача. Я приклеила печать на потолок, прямо над ложем. Нарисовала ей параметры “дождя у карниза”, “слабый ветер”, “далёкая ворона” (мы все знаем, что без неё мои печати скучают). Прописала сброс по утру — чтобы не входить в день, как в ночное пальто. Отошла, хлопнула в ладони — тихо, два раза. Воздух в комнате отозвался мягким шуршанием. Орочимару стоял у двери и делал вид, что ему всё равно. Я старательно выглядела так, будто не вижу, как у него впервые за день опустились плечи. — И последнее на сегодня, — сказала я на пороге кухни, — пункт четвёртый правил дома: “Если уходишь — звони”. — Я посмотрела на них обоих. — Два раза — “я рядом”. Один — “ушёл недолго”. Три — звонить громко и звать, потому что беда — не игра. — Принято, — кивнул Мицуки. — Я буду звонить один, если ухожу к Борушике, и два — когда вернусь. — И чистить раковину, — добавила я. — И кормить змей, — подхватил. Орочимару ни одного колокольчика не тронул. Но позже, когда дом погасил большую часть света, я услышала из его комнаты тихий, почти стыдливый “ш-ш-ш” дождя. Я улыбнулась в подушку. Печати — работают. Ночью мне приснился рынок — тот самый — и карась, который хлопал ртом, как учитель из Академии. Я проснулась с глупым хихиканьем и пошла на кухню попить воды. На столе лежало что-то новое — аккуратно разложенные конвертики с надписями “на завтра”, “на случай плохого дня”, “когда слишком тихо”. Я взяла первый — внутри был маленький кусочек белой шкурки и записка: “Если у тебя тревога — потрогай. Это не магия. Это кое-что хуже”. — Ответственность? — шепнула я. — Память, — отозвалась тишина. Утро снова пахло рисом и тёплой водой. На табличке “правила” кто-то аккуратно приписал мелом пункт пятый: “Не говорить слово “всегда”. Говорить “сегодня” и “завтра”. Этого достаточно.” Я улыбнулась. Полугромко, как бубенчик. И пошла будить дом. Ему понравится.