Я воскрешу тебя

Утро пахло тёплой водой и чем-то новым, ещё не названным. На табличке “Дом-лаборатория” я мелом приписала пункт девятый и коварно оставила последнюю строку пустой — для гибкости. 9) Говорить вовремя. И слушать — тоже. — Пункт бесит, — заметил Орочимару, проходя мимо с чашкой чая. — И должен, — ответила я. — Это не печать. Это привычка. Самая сложная техника. Он хмыкнул и сделал вид, что не услышал, как я под нос добавила: “Особенно тебе”. День складывался по-хорошему обычным. Мицуки ушёл “к Борушике”, честно звякнув один раз на выходе и два — когда дверь закрылась. Змеи скучали выразительно и были накормлены по расписанию. В углу размеренно “ш-ш-ш” — дождь на потолке упрямо намекал одному человеку, что у сна есть право на гражданство. — Пойдём на кладбище, — предложила я ближе к полудню. — Я… зашла бы. К себе. — Да, — сказал он без паузы. Мы взяли термос — суп, конечно, суп; нож для бумаги — не для дела, для правильного ощущения руки; и маленький конверт — мой. Я подписала его утром: “Откроешь, если будет слишком громко”. Кладбище встретило нас привычным тихим шорохом листвы и камней, которые притворяются, что ничего не слышат. Моя плита — с именем, датой, слишком аккуратной, чтобы не злить — стояла там же. Рядом — безымянная — моя первая “совещательная”. — Привет, — сказала я сразу двум. — У нас новости. Они странные, но хорошие. Я положила ладонь на камень. Он был тёплым — не от солнца, от того, что я его потрогала. Смешная магия, которой учат в любой деревне: тепло — передаётся. Орочимару стоял рядом — не за спиной. Не впереди. Рядом. Он положил на плиту белую ленточку — тонкую, почти прозрачную — и тихо звякнул бубенчиком. Раз, два. — Это новая привычка, — объяснила я камню. — Он звонит. И ест. — Эй, Змеёныш, не забудь поесть! — сказала на полке у него дома пластина, но здесь, на кладбище, это звучало бы слишком громко. Поэтому я только повторила шёпотом. Он усмехнулся уголком губ. — Я… — начала я и остановилась. Пункт девятый — “говорить вовремя”. Вовремя — сейчас. — Я тогда обещала тебе, что буду… рядом. — Я посмотрела на него. — И это всё ещё так. Но у нас есть обновление к договору. — Дополнительное соглашение? — сухо уточнил он. — Приложение “Р”, — кивнула. — “Романтика”. Версия 1.0. — Я выдержала его взгляд, который без лупы умеет читать между строк. — Я не только “старшая сестрёнка”. И ты — не только “мальчик со змеиными глазами”. Мы выросли. Это надо назвать. И сохранить. И… — я вдохнула. — Я хочу быть рядом — не как метафора. Как выбор. Он не опустил глаз. Он вообще редко их опускает — разве что, когда думает о вещах, которые не помещаются в нормальную таблицу. — Ты спрашиваешь разрешение? — спокойно. — Я предлагаю договор, — так же спокойно. — Пункты простые. Без печатей. С человеческими “триггер, заряд, сброс”. — Пункт первый, — сказал он, едва заметно улыбаясь моему тону. — Звонить. Два — “я рядом”, один — “выбежал”, три — “зови”. — Пункт второй, — подхватила. — Есть. Даже если вкус — “никакой”. Даже если суп — четвёртый раз подряд. Пункт третий — не исчезать без записки. Пункт четвёртый — не бросать ножи в раковину. — Пункт пятый, — добавил он после короткой паузы — уже совсем серьёзно. — Не умирать без предупреждения. — Я буду кричать заранее, — пообещала я, смешно и нечестно. — И… — я позволила себе дерзость — протянула руку, как делают в детских играх “давай дружить навсегда”, — дай. Он положил свою ладонь в мою. Лёгкая, сильная, с характерными мозолями от инструмента, с тонкими белыми следами печатных линий — видно только тем, кто знает, куда смотреть. Я переплела пальцы. Камень под рукой был тёплый. Воздух — лёгкий. Бубенчик на запястье — звякнул. — Я не умею — в “всегда”, — сказал он ровно, как записывают важное на чистовике. — У меня есть пункт “сегодня”. И — “завтра”. Их достаточно. — Пункт пятый-Б, — кивнула я. — “Всегда” — табу. “Сегодня и завтра” — в силе. Мы стояли так ещё секунду. Не театрально. Правильно. Потом я вытащила из кармана маленький конверт, тот самый, что подписала утром. — Здесь, — сказала я, — две фразы. На случай, если станет слишком громко. Откроешь — не когда тихо, а когда ор. Я не из тех, кто советует “лёгкие медитации”. Я из тех, кто — “суп и шутка”. Он взял. Спрятал во внутренний карман — туда, где лежала его старая белая линька и мой первый листок “выбирай живое”. Я улыбнулась. Камень молчал, но молчать — тоже ответ. — Ещё, — добавила я, уже отходя, — у меня ты украл одну реплику. Верни. — Какую? — поднял бровь. — “Я ждал”, — сказала я. Он посмотрел на меня долго — и, кажется, в первый раз за все сорок лет, записанные в его костях, улыбнулся так, что это было видно не только по глазам. — Я ждал, — повторил. У плиты ворона предусмотрительно отвернулась, чтобы не мешать. Мы ушли — не торопясь. Тишина кладбища осталась за спиной, как закрытая дверь. Дома я взяла тряпку и мел. Над табличкой “правила” было место ровно для одной строчки. Я долго крутила в руках мел, как нож для бумаги, а потом написала: 10) Мы одиноки. Но мы — не одиночки. — Пафос, — заметил Орочимару, но мел он у меня не отобрал. — Пафос — это когда пишешь и не выполняешь, — возразила я. — А у нас — чек-лист. — Пройдёмся, — сказал он. — Пункт первый? — Звяк, — ответила я и звякнула. Он — тоже. “Дзынь-дзынь”. Мы ужинали супом — куда деваться — и данго на десерт — это моя вредная привычка, которую в этом доме никто не собирался искоренять. Карась-уж получил свою порцию вовремя и с уважением — пункт второй выполнен. Приборы на столе были аккуратно выключены, “гудок-совесть” дремал — пункт “без мозгов — по расписанию” соблюдён. — У нас остался один нерешённый спор, — сказала я после ужина, когда стол был чист, а чайник на плите дышал как кошка. — Какой? — насторожился он — у него на слово “спор” аллергия там, где у других на пыльцу. — Полочки, — ответила я серьёзно. — Левая — моя, правая — твоя, средняя — для капитуляции. Кто будет первый сегодня складывать “временных гостей”? — Ты, — сказал он сразу. — Ты лучше подписываешь ярлыки. — Признание компетенции — самый эротичный комплимент в моей жизни, — сообщила я радостно и поставила на среднюю полку коробочку с надписью “пока не определились”. — Неправильная шутка, — напомнил он по инерции. — Мы её потом отредактируем, — согласилась. Ближе к ночи я принесла на стол бумагу. Настоящую — плотную. Кисти. Тонкую верёвочку. Он сел напротив — уже зная, что я задумала. Мицуки устроился сбоку с видом “я тут мимо проходил”, но на самом деле — “я тут главный зритель”. — День Ладошек и Вееров, закрытие сезона, — объявила я. — Ладони — новые. И… — я кивнула на лист — давайте разок нечестно. Он положил ладонь — свою. Я — свою — сверху — с лёгким смещением, чтобы видно было обе. Мицуки — третью — нижней дугой. Кисть бегала быстро и уверенно, как змея по тёплому песку. Ладони на бумаге наложились — как тени у костра. Внутри я написала: “Сегодня”. Он — рядом — “Завтра”. Мицуки добавил аккуратное “Всегда — нельзя” и смешную маленькую луну. — Повесим, — сказала я. — Не на стеллаж — над дверью. Возвращения любят надписи. Мы встали на табурет, как раньше. Я — на носки, он — с рукой на спине “чтобы не падала”, Мицуки — с готовностью поймать табурет (по правилам — безопасно). Лист занял своё место — рядом с белой шкуркой, ленточкой и “светляком”. Дверь стала похожа на выученный урок. — Хочешь — я сниму свою пластинку, — вдруг сказал он, когда мы уже спустились. — Она… — он задумался, — может мешать. Или — задерживать. — Она — дом, — ответила я. — И она — работала, пока меня не было. Ей — благодарность. — Я коснулась дерева. — А дальше — у нас будет новая запись. Но без “с вечности”. — Я наклонилась к пластине и прошептала: — Записываю. “Эй, Змеёныш. Я дома”. — Не работает, — буркнул он. — Ты забыла “смарт-спираль”. — Я — картина, — улыбнулась. — У меня рамка — лишняя. — И, уже серьёзнее: — Если захочешь — выключим. Но не из страха. Из полноты. Он кивнул — жест, в котором было “решим”, “не сейчас” и — “я слышу”. Перед тем как ложиться, я остановилась у его двери. Дождь шуршал — настроенный правильно. Я держалась за косяк и молчала. Он выглянул — волосы спутаны, взгляд ясный. — Ты… — начал он и осёкся — пункт девятый — говорить вовремя. — Я могу сказать первая, — предложила. — Я тебя люблю. Тишина не упала — она встала на цыпочки. Он не отшатнулся. Он не бросился. Он сделал своё любимое — точное: пришёл ближе на один шаг и сказал: — Я тебя — выбираю. — Точность — твоя эротика, — опять ляпнула я, потому что мой мозг так справляется с переполненностью. — Неправильная шутка, — отозвался он — и взял моё лицо ладонями так, как берут хрупкий прибор — не боясь, но считая параметры. — И правильный смысл. — Он коснулся лбом моего лба — не губ, не драм — и стоял так, пока дождь на потолке тихо считал наши вдохи. — Всё, — сказала я через какое-то время, отступая на полшага. — А то мы забудем суп. — Он уже съеден, — возразил он. — Но мы забудем важность, — парировала. Мицуки высунулся из своей комнаты, посмотрел на нас двумя глазами “которые всё увидели”, и сдвинул табличку “правила” чуть-чуть вправо — оно теперь висело ровно. Я показала ему большой палец. Он в ответ — нарисовал рядом маленькую звёздочку. — Завтра — рынок, — вспомнила я, уже подбираясь к своей двери. — Мы купим новую бумагу, травы и ленту для чужой девочки у храма. И — пирожок. — И краску, — добавил он. — Твоя заканчивается. — И печать “утренний чайник” на кухню, — продолжила я. — Он иногда забывает свистеть. — Поставим, — согласился. — Но никаких новых “гудков-совести” без согласия. — Согласие, — кивнула. — Договорились. Ночью дом шуршал и дышал. Бубенчик на двери звякнул один раз — ветер. Потом — два — Мицуки тихо вышел за водой и вернулся “по правилам”. Я улыбалась в подушку так часто, что подушка запомнила форму моего смеха. Утром у нас снова пахло тёплой водой. На табличке ниже пунктов появилось размашистое — чужой рукой — “p.s.: Пунктов будет столько, сколько влезет — и ни одного лишнего”. — Кто это написал? — спросила я. — Дом, — ответил Орочимару, не поднимая глаз от ножа для бумаги, которым он ровнял край листа. — У него — тоже право голоса. — Он выбрал живое, — констатировала. — Он научился, — поправил. Мы вышли на крыльцо, сор сорокались мелкие птицы, и ленточка над дверью звенела очень тихо — так, чтобы слышали только те, на кого она привязана. — Готова? — спросил он. — Всегда, — хотела сказать, но вовремя вспомнила пункт пятый-Б. — Сегодня — да. И завтра — постараюсь. — Этого достаточно, — кивнул он. Мы коснулись бубенчиков. “Дзынь-дзынь”. “Светляк” над дверью мигнул. Я не знаю, что будет дальше — была бы дура, если бы сказала, что знаю. Но я знаю — как пойдём: с супом, с печатями, с табличкой, с ножом, с детьми, с хохотом, с тем, как в комнатах шуршит дождь; и с этой простой, как деревянная пластинка, фразой, которая у нас теперь вместо “аминь”: Мы одиноки. Но мы — не одиночки. Бубенчики подтвердили. Дом — тоже. И мир, кажется, кивнул.