Уникальность

Коли вона проходить мимо Ні, вона — унікальна Он не отвечает: внутри тулилось немым жестом неприятное ощущение трепыхания и пульсации. Надобно же было пересечь красной линией совершенно тонкую кожу — а ощущения ведь горели; оттаивали теплым пузырьком яда, почти что нежной сумбурности, доверчивости, рисуя и вымалевывая трепыхания с неестественной своему тонкому и нежному телу, больной удавки в грудь. И, на самом деле, узнать в тонкости губ её можно было не сразу, нужно было всматриваться глубже, подобно моряку, что отчаянным жестом в тряске тумана выискивает желанную сушу: в нежных скулах, в проступающих ярким изгибом ключицах, в спадающей с плеча и интимным жестом огибающей талию накидки, вместо которой он с превеликой радостью бы полеветировал, устроившись на тонкой линии мягкой кожи; отчаянно заглядывать ей в неизъяснимые приметы соленых слез и вырванных из контекста оскорблений, тихих, почти умоляющих: то ли просящих, то ли отрекающих его суть, стыдливую и непроглядную за тяжёлыми, молчазными стенами. И, так то, перечислять можно до бесконечности — только вот ему не позволит стыдливость и скромность языка, который не повернется и словом выступить в такую несносную «антипривилегию» его томному сознанию. Не повернется вытворить правду о том, какая же, на самом деле, огромная власть у такой безземельной королевы, безлюдно нескромной и утонченной. В её слабых, совсем костлявых ладошках больше силы, чем в его натуманенных плечах; ведь она стоит среди толпы таких же незаметных, а отделяет её яркий камень и, на самом деле, вместе с тем, яркие, пестрые глаза. Она стоит белоснежная, бледная, нездоровая спичкой даже не зная, какая же огромная в её желаниях у него влеченность: она вздрагивала и подергивалась, пока он целовал её в алость полураскрытых губ и разгоряченную мочку уха. Ножки, прелестные, возбуждённо оживленные событием тихонько ударяют ему по душистому оврагу грудной клетки, недовольно высказывают агрессивный нрав: он зашёл черезчур далеко, так не делается, так нельзя, особенно не тогда, когда она почти посвячена. Она в неге тянулась к его глазам пальчиками и неловко выводила изгиб густой брови, и этот её милый, самодостаточный жест забирал из него весь смысл. Он плохо помнит, разве что виднеется под носом аромат какой-то излишне сладкой пудры, которую Лилия втихую украла, вероятно, у Ванильного; лёгкий душок, небольшая дымка, которая сладостью своей сливалась с её цветочным ароматом и кружила голову мужчине ещё сильнее, чем должна. Приступ мягкости, нежного согласия, чувств. Долгое время она в их некрупной компании считалась инородной, хотя в его глазах никогда не теряла вес, разве что отдалялась черезчур кроткими движениями и то, возвращалась в поле зрения почти сразу. Внезапно, неожиданно, чаша его ощущений залилась до краёв и тихонько шепнула ей лично что-то плохоразборчивое на ушко, скользнула впроем к глазкам и указала ей легонько, втихую запорхать ему белоснежными, тяжёлыми ресничками. Нижний ярус его терпения трепетно сушит ладони, и между ними висит немой вопрос, почти простынкой: есть ли внутри него что-то, кроме скупой нежности? Нет, конечно же нет, разумеется, что ни разу. Иначе он, просвященный, он, парциально дендрофил, он, одинокий лис, уже давно бы сошел с ума. Душеубийственная, вкрадченная прелесть, которая тулится, трепетно отцепляет и отделяет Ипомею от её сверстников и знакомых, которые, так отчаянно зависяще, вовсе не реагируют на междувременные, единотусклые явления, в которых она — живёт, выцветает, играется с подобиями обычного народа. Фейриные крылья ей не идут, ему не нравится перспектива, что она, вспархнув ввысь на пару секунд, резко вздымется над ним и, даже не глядя на прощание, подастся от него восвояси. Страх отдаления. Страх перед ней. И всё же, несмотря на все эти колеблющиеся в нём страхи и привкусы утрат, он продолжает сидеть, как затонувший античный герой в глубинах мягко истлевшего кресла, позволяя своим мыслям — длиннохвостым, ящерицеподобным и чуть-чуть слизистым от тоски — ползти по запотевшим стекольцам сознания. Её образ — не столько вспоминался, сколько проявлялся, как серебряное пятно на старой фотобумаге, чуть влажной от света. Он знал: она не станет, не осмелится — ведь в её походке звучала музыка другой природы, в её дыхании жили осенние листья, и умирали они скорее от лёгкости, чем от времени. Он чувствовал её даже в собственной кожуре — в покалывании пальцев на морозе, в зуде за ухом, в колебаниях теней по стенам, будто она оставила часть себя в его же собственной инициативе, в его потертых в двух местах доспехах, в его вчерашнем сне, где она всё так же вздрагивала при касании, но не убегала. Ах, если бы только можно было вскрыть грудную клетку, как шкаф, достать оттуда её аккуратно сложенное «прости», повесить рядом с его «ещё немного», и сесть напротив, за столик из неотправленных писем, читать друг другу по слогам свои молчания. Он боялся не столько её ухода, сколько своего собственного — из себя, из этой роли, из этой попытки быть значимым в её алфавите. Ведь она была языком, на котором говорили цветы, и он, дурак, пытался выучить её с помощью алгебры, логики, и строчек вырванных из книг по географии. Но Ипомея — а он так называл её, как в тайне называют ангела или болезнь — не читалась, она вдыхалась. Она впитывалась, почти солнечный ожог, почти запах полевых трав на влажных ладонях. Да, фейриные крылья ей не шли, но в этом-то и был ужас — ей не нужно было летать, чтобы быть выше. Она парила внутри него, заняв те уголочки, куда сам он не осмеливался суваться даже во сне, где летают без разрешения и всегда с риском падения. Она была уходящей перспективой, точкой на горизонте, которая удаляется не потому, что идёт прочь, а потому что ты стоишь на месте. Она — акварель, которую ты, не дождавшись высыхания, коснулся пальцем, испортил, и теперь винишь бумагу. Он представил, как бы она смеялась — не громко, не открыто, а как смеются в театре теней, закрыв рот ладошкой: хочется тыль её целовать, потому что на ней — привкус её мыслей. И пока он тонул в этих внутренних переливах, в этих словах, которые рождались, выпадали из него, почти лепестками из лишённого стебля цветка, — он вдруг понял: да, страх перед ней был, но ещё был и голод — не плоти, нет, а знания. Хотелось узнать её до конца, как читают последнюю страницу, зная, что книгу больше не переиздадут. Ив этом голоде — почти религиозном, почти анатомическом, — он чувствовал себя не человеком, а сосудом для еле уловимого, капельно-живого образа, который чисто физически невозможно было вместить до конца. И всё же он жадничал, тянулся за каждым её отголоском, как тусклый мотылёк, влюблённый в призрачное пламя, что греет всего навсего обещанием. Она, — как мазок чистого ультрамарина на серой палитре повседневного, не принадлежала времени, — разве что касалась его, как холодное стекло касается щеки в машине. Иногда он думал, что видел её насквозь — как видят сквозь солнечную воду золотистых рыбок — и замирал от неприкрытой её сути: ужасно изящной, порочной по неосторожности (где-то там мелькнула из-под фатинки её юбки острая коленка, от чего ему снесло голову на ближайшие несколько дней) и потому ещё более невинной. А иногда — она была загадкой, исписанной старославянскими символами, разве что написанными теперь уже на коже, где каждая родинка — точка, а каждый изгиб — гортанный придых. Её тело не столько звалось к любви, сколько грезилось ею — как сон, к которому прикасаешься аккуратном пальцев, боясь задеть губами. Она — архитектура тоски, возведённая на зыбких чувствах. Он смотрит, как ночью, в пастельных тонах темноты и бремени, она встала у окна, босая, изогнутая, как знак вопроса. Из-под теней он светился и выдавался самостоятельно разве что острым паром светящих глаз. — Вы когда-нибудь чувствовали, что ваше сердце — не ваше? Что вы живете с чем-то чужим внутри? — И в этот момент он, — бесполезный, растрёпанный, будто графитный лист после шторма, — понял, что да. И не только сердце, но и дыхание, и кожа, и даже эта его собственная тень — уже не принадлежали ему. Всё это было отдано, подписано, проштамповано её кротким взглядом. Коли Вона проходить мимо Через мої тютюнові ніздрі проходить весна Её плечи — были недописанным письмом, которое кто-то забыл вложить в конверт. Она умела уходить не прощаясь — потому что была жестока, была беспощадна по отношению к нему такому бедному, холостому рыцарю; хотя, возможно так же потому, что для неё расставание было слишком интимным жестом. И, уходя, она оставляла в нём дырочку — не сквозную, но сквозящую. Ту, в которую, как сквозь замочную скважину, он каждый вечер подсматривал сны, в которых она не улетает. На расстоянии вытянутой руки, в его поле зрения: такая доступная и беспомощная, ведь ему так захотелось. Она тут по его воле. О, как же иногда осенний свет—а был ведь самый разгар весны, скажете вы! —прорывается сквозь ресничную пыль времени и ложится на плечи её, не его, чужой (он бы даже сказал что, вероятно, правильнее будет «не пренадлежащей ему»), нечаянной женщины, как тень от крыльев гигантской птицы, что пролета‌ет где-то высоко-высоко, в эфирах памяти. Она же, девочка из холодных сот, из далёких льняных сказаний, шла мимо него как снежный голос — неслышно, но всё внутри и кругом него наполнялось этим белым шумом, нежным, как запотевшее стекло, на котором кто-то тонким ногтем выводит имя: не твоё, никогда не твоё. И как ни хотелось бы ему сохранить безмятежность лица, хотя бы в наружности, в этой медленной игре глаз, не выдать себя, — всё предательски вспыхнуло: та самая краска на скулах, которая появляется у юных учеников при первом прикосновении холодной руки учителя к их затылку. О, как она в своей поразительной тишине перешагивала целые трагедии — так, будто ходила по свету босиком, и каждая ступенька её мягкой подошвы обжигалась не столько огнём страсти, сколько трагическим знанием своей недостижимости. Её пальцы (а он тогда подспудно заметил: длинные, немного костлявые, без замотки с матовым перламутром зарумяных полумесяцев на кончиках — как у скандинавских скрипачек или призрачных балерин), казалось, сами не знали, кого они ищут: они просто искали — и этим уже пленяли. Она же смотрела сквозь него, сквозь мысли его, сквозь одежду и плоть, в самое его «я» — не для того, чтобы остаться там, а чтобы вынести оттуда пригоршню чего-то едва осязаемого, мимолётного, чего даже он сам не знал, что хранит. Потому он и не мог забыть: как та паутинка её призрачной накидки цеплялась за металлическую оправу его рукава; как в тот самый миг, когда её дыхание едва коснулось его ключицы, он понял: всё было потеряно. Не будущее, не надежды, не честь, — нет, — а то единственное, что до той секунды принадлежало ему одному: его внутреннее одиночество. Он до этого лелеял своё одиночество, растил, как таинственное древо, не подпуская никого к его корням — а она, всего на секунду, прикоснулась к его щеке мягкой подушечкой указательного пальца, и всё там в нём просветлилось, зашумело листвой, которой у него, так то, до этого никогда не было. И в этом лесу он остался — до сих пор; до сих пор, идя за ней взглядом, шагом, мыслью — как идут за шёпотом, что кажется эхом знакомой до боли дрожи. А она… Она всё так же поправляла у плеча густую косу, всё так же ловила пальцами воздух, как будто могла что-то в нём удержать — и всё так же уходила, не зная, что оставляла. Она — уникальна. Слово это теперь не казалось ему метафорой, нет — это было уже диагнозом. Он произносил его шепотом, в тишине, сквозь зубы, как проклятие и мольбу, как код к замку, что не открывался. Уникальна, как последняя капля воды в жаркой пустыне, как последняя возможность перед вечной ночью. И он… Он был готов сжечь все остальные звёзды, если бы это осветило её лицо хотя бы на миг дольше. Одержимость росла не вспышкой, а вязкой тиной — медленно, настойчиво, заволакивая разум, душу, плоть. Её взгляд — ускользающий, скользкий, чуждый — вонзался в него, даже если был направлен на других. Особенно если был направлен на других. Тогда в нём поднималась жгучая злость, без формы, без слов, без выхода, лишь требующая: убери их всех, сотри лица, сотри звуки, сотри запахи, пусть останется только она, одна, вся, для него. Она — его. Она — уникальна. Почему она ходит вот так, слегка покачиваясь, будто не знает, что каждый дрог её ямочных, прикостлявых, нежных бедер врезается в его позвоночник? Почему она смотрит мимо него, будто он — воздух? Разве она не чувствует, как он горит, как тает изнутри, как хочет вгрызться в её волосы, в её шею, в самое сердце, в саму душу? Она — уникальна. Но не для всех. Нет. Не для прохожих, не для друзей, не для тех, кто смеет произносить своими склизкими цоканьями и шажочками языка по небу дважды: Ли-ли-я; кто смеет стоять рядом, смеет касаться её локтя или, не дай бог, смеяться рядом с ней — смеяться! Его грудь в такие моменты сжимается не ревностью, нет — яростью. Дикой, звериной, святой. Он смотрел на её разговоры с другими как на измену, как на предательство, как на плевок в его вселенную, где она уже давно принадлежала ему. Он начинал представлять, как запирает её. Не с насилием, не с криком. С лаской, с заботой. Как она просыпается в комнате, где всё — только для неё, но всё — от него. Каждая вещь — как шепот: ты моя. Как её шаги по полу отдаются у него в груди эхом. Как она говорит ему. Ні, ні, вона Вона — унікальна Її чорне Вугільне волосся Хто вигадав тебе? Он мечтал о её дыхании, медленном, привязанном к его особо личному. Чтобы она не могла вдохнуть, не почувствовав его запах. Чтобы вся её жизнь стала — им. Чтобы она и сама забыла, как жила до. Он хотел переписать её прошлое, стереть лица, глаза чьих её касались. Хотел, чтобы она смотрела только в него, всегда — в глаза, в душу, в пропасть. Она — уникальна. И в этом было её проклятье. Потому что он, переполненный ею до края, не мог больше быть человеком. Он стал тенью, стал воздухом, стал безмолвным криком: будь. моей. Всё остальное — можно уничтожить. Мир можно сжечь. Только бы она осталась. Только бы она принадлежала. Целиком. Без остатка. Без условий. Без памяти о том, что было до него. Она — уникальна, она — его Лилия. Ні, вона Вона — унікальна