Приз для победителя.

      Подпольные бои — место жизни и смерти. Каждый, кто приходил сюда за деньгами мог выйти победителем, проигравшим или не выйти совсем. Чан же приходил сюда не столько за огромным выигрышем, сколько ради адреналина и…ради него. Ли Минхо. Омега с головокружительным запахом мятного шоколада, что ощущался легкой прохладой на языке каждый раз, стоило оказаться с ним хотя бы в небольшой близости. Строптивый и дерзкий; характерный настолько, что каждый альфа, смеющий пытаться флиртовать с ним, натыкался на острые скалы язвительного сарказма и грубых выражений, что даже так звучали прекрасно, точно ангельские ритмы, ласкающие уши. Когда Бан его здесь впервые увидел, он подумал, что негоже омеге находиться рядом с кровью и мордобоем, но стоило только случайно столкнуться взглядами, как сердце в пятки ушло. Более того, Минхо был той самой нахальной, но чертовски сексуальной штучкой, подбадривающей игроков, напоминая сколько до конца раунда оставалось времени. И Чан готов был поспорить, что такого сладкого голоса он не слышал ещё никогда. Ему словно насильно мед в уши заливали, но, кажется, он совсем был не против. В конечном счете, все победы Чана стали посвящаться исключительно этому омеге, как и выигранные деньги, потому что альфе они, в целом, были не нужны. Изначально он шел сюда не за этим — за ощущениями.        Было ли тяжело подобраться к Минхо? Очень. Он избегал с ним встреч. Нет, не то чтобы прям убегал и скрывался, но постоянно ускользал, стоило Чану только предпринять какие-нибудь попытки, чтобы сблизиться. И по началу он терпел, потом начал разочаровываться, но, в конечном итоге, когда он привык и просто стал идти напролом — вот тогда омега начал пускать его в свое пространство. Не полноценно, конечно же. Как минимум, секса у них ещё ни разу не было. Да что там секс, они ведь даже не целовались. Просто встречались после боя и отдыхали, много говорили обо всем и ни о чем сразу. Иногда держались за руки, смотрели друг другу в глаза и глупо шутили. Ладно, справедливости ради, шутил глупо только Чан, но его нельзя винить в этом. Его сердце трепетало рядом с омегой так сильно, что мозги забивались напрочь.        Их игра на расстоянии длилась достаточное количество времени, чтобы даже один поцелуй снес Чану крышу к чертям. Губы Ли Минхо…ох, что может быть лучше? Мягкие и сочные, полные необузданной страсти, пухлые, от чего хочется клыками в них впиваться, налить ярким бордовым цветом, который бы лег на кожу самой идеальной помадой. Целовались они в тот вечер долго и влажно, потому что Чан в очередной раз выиграл, стал лучшим. И Минхо не мог не отметить его успех. Честно говоря, тогда он первый же и набросился на него, точно дикая кошка, пытаясь через губы, видимо, высосать из него все жизненные силы. Но, черт возьми, Чан был вовсе не против. Он готов был дать омеге все за то, чтобы хотя бы еще пару минут потратить на бессмысленные пошлые поцелуи. Этот день был знаменательным, потому что именно тогда омега дал ему свой номер, тогда же и позволил подвезти до дома. Блядь, Чан даже в гости напросился, и Минхо пустил его. Думал ли он тогда хоть о чем-нибудь приличном? Нет. Он был голодным волком, который нуждался в пище. Но любой голод можно обуздать, поэтому Чан пересилил себя. Он не хотел нападать на омегу или делать того, что ему не понравилось бы. И Минхо оценил это, позволяя Бану остаться на ночь, погладить каждого из его трех пушистых деток, что даже как-то слишком радушно приняли волка в своем логове. Было забавно наблюдать, как они облепляют Чана, но Минхо мог их понять. Альфа был очень горячим. Во всех смыслах. И он соврет если скажет, что предательские узлы в его животе с каждой секундой не затягивались все туже. 

***

      На ринге шумно. Куча восторженных зевак, мимо проходящих и просто завсегдатаев этого места делают свое дело, поддерживая двух бойцов. Конечно, кто-то делает ставки. Большие ставки. Как ещё можно составлять выигрыш, да? Только вот на Чана их заведомо делают больше, потому что он — лучший из лучших. Ни одного поражения, каждый бой, из которого он уходил, заканчивался победой. Он был мастером, умеющим идеально контролировать свое тело, но главное — эмоции, потому что когда противник нарочно злит тебя, нельзя поддаваться слепой ярости, бездумно размахивая кулаками. Силы иссякнут и ты проиграешь. А падать с огромной высоты будет действительно больно. Он знает.        Он стоит, откинувшись на канаты, купается в лучах славы, словно это было его любимым занятием. В свете ярких ламп он выглядит безупречно, но дико, по-животному дико. Неприрученный волк, голодный и опасный настолько, что даже один прямой взгляд в эти глаза заставлял мурашки бежать по коже. Его тело соткано точно из металлических плат, спаянных друг с другом, иначе как объяснить такую мощь и твердость в каждой перекатывающейся мышце? Он был сложен, как греческий бог, готовый снизойти на людей небесной карой. Горячий и холодный одновременно, мощный и по-звериному готовый на то, чтобы одержать победу и сегодня.        Мягкость чужих длинных пальчиков бежит по голой коже, разминает плечи, заставляя Чана рыкнуть, на что в ответ он получает еле слышное мурчание. Ах, кот, конечно же, здесь. Разве могло это сущее очарование пропустить его бой? Ни за что. Но сегодня не в качестве оратора, а как болельщик, как поддержка. Чан ценил это. Черт, он уже чувствовал прилив сил и адреналина просто от осознания того, что этот омега будет смотреть на него. Широкая ладонь сама тянется, чтобы поймать в захват чужую, поднося её к пухлым губам и перевернув тыльной стороной, чтобы расцеловать выпирающие костяшки.  — Спасибо.  Омега не спешно хлопает глазами, лениво склоняя голову на бок. — Мм? За что?  — За то, что ты здесь, — Чан хмыкает, поворачивая свою голову через плечо, чтобы столкнуться с шоколадными глазами напротив, — Была бы возможность, утащил бы тебя уже сейчас отсюда подальше, кошечка.        Минхо искренне смеется, но так томно и красиво, что перехватывает дыхание, заставляя все тело напрячься. Почему даже такое маленькое действие вводит Чана в экстаз? Он чувствует себя влюбленным школьником, но разве может он что-то с этим поделать? Особенно тогда, когда этот омега специально выпускает свои феромоны, заполняя ими легкие, что приятно горели от сладкого запаха. Негодник. — Как нахально с твоей стороны. Но я буду ждать, Чан-а.       Чан-а. Так просто, но так много для него значит. У Минхо его выходит так называть очень естественно, словно так и должно быть. И Чану это безумно нравится, до чертиков и пляшущих в глазах огоньков. Так сильно хочется приблизиться сейчас и просто забыться.  — Могу я-? — Глаза Чана почти выглядит умоляющими. Ну, что за несносный щенок? — Можешь. Правда, я думал, что ты перестанешь спрашивать после первого раза.  — Не хотел спугнуть.  — Я что, хрустальный? Целуй уже, глупый.        И Чан целует. Медленно и чувственно, языком ощущая каждую неровность на обкусанных губах Минхо. Поцелуй сладкий, слишком для того, чтобы подходить этому грязному месту, но Чану нравится. Нравится и то, как другие с завистью смотрят на него. Да, этот омега, пожалуй, был желанием каждого альфы, что переступал порог этого клуба. Но только для Чана он не был призом или победой, он был живым человеком со своей историей, которую он с удовольствием хотел бы послушать, чтобы после дополнить собой. Он был безбожно влюблен, но кто сказал, что это не взаимно? Так не целуются с теми, кого не любят, Чан знал наверняка. Особенно когда прозвучал громкий сигнал и Минхо нехотя отстранился, дуя распухшие губы, точно обиженный котёнок, который не получил достаточно ласки. Милый. — Выиграешь для меня?  — Ну, киса, — Чан проводит обмотанной эластичным бинтом ладонью по гладкой щеке, ненавязчиво заправляя выпавшие пряди волос за чуть красное ушко очаровательной омеги, — Я всегда выигрываю для тебя.        Минхо расплывается в ухмылке, отходя от канатов ринга и посылая Чану воздушный поцелуй, который он ловит ладонью, прикладывая к своим губам. На лице омеги играет озорство, которое зажигает и альфу, придавая ему ещё больше сил и восполняя запасы энергии. Он чувствует себя как никогда преисполнившимся. Хочется глупо улыбаться. Это и называется любовью? Банально, но как же чувственно.  — Прошу бойцов отойти от канатов и занять позиции в середине ринга! Матч начнется через минуту.        Чан подмигивает на закатанные глаза Минхо и поправляет синие эластичные бинты на ладонях, выходя прямо на яркий свет ламп, встав напротив своего противника. Честно? Чан даже его имени не знает, только слышал, что боец он серьезный. Кто-то даже ему говорил, что и уделать его может, если расслабляться. Только Чан не расслаблялся никогда, даже если ситуация очень к этому располагала. Все-таки, ринг это не место для отдыха или шуток, это место, где люди показывают не столько свою силу, сколько натренированность и отточенность техник и знание приемов. Как бы там ни было, а Чан уважал подпольные бои за то, что даже здесь каждый, кто выходил на ринг, не считая совсем уж зазнавшихся придурков, проявляли свое уважение и к нему, и к зрителям. Бой это не про гордость, бой это про честь.        Рефери громко представляет соперников, озвучивая их имена. Чан смотрит прямо в глаза парню напротив, который лишь немного проигрывает ему по мускулатуре и ширине плеч. Но сложен он хорошо, ничего не сказать. На теле много татуировок, которые Чан не особо понимал. У него самого была лишь одна, но смысл у нее был соотвествующий — дракон на всю спину, величественно выпускающий огонь из пасти. Что-то вроде клейма победителя, которое он поставил себе добровольно. Каждый должен знать, с кем имеет дело. Хвастовство, конечно, но не настолько наглое, чтобы задумываться об этом.  — Бойцы могут пожать друг другу руки.        Парень, Сангву, кажется, — Чан особо не вслушивался в его имя — протягивает свою ладонь первым, на что Бан лишь сдержанно кивает, протягивая и свою. Рукопожатие получается быстрым, но крепким. Никто лишних эмоций сюда не вкладывает, что, видимо, удовлетворяет обоих. В конец концов, Чан не любил, когда бойцы ведут себя грубо, пренебрегая банальными правилами этикета, который существовал на ринге. А тут просто спокойное рукопожатие, ни больше, ни меньше. Это сулит хорошую атмосферу. А ещё то, что бой будет интересным. Верно?

***

      Бой был, откровенно говоря, тяжелым. Оппонент Чана действительно был хорош, знал множество приемов и умел их вовремя применять, иногда даже почти заставая борца врасплох, но и Бан не пальцем деланный. Годы тренировок, сотни потраченных часов, превратились в отточенную до миллиметра технику. Он не просто дрался — он думал и чувствовал. Читать другого человека по движениям не легко, но язык тела до ужаса честный и откровенный, и когда начинаешь его понимать — тебе открывается все. А глаза, что уж там, зеркала души, могут раскрыть порой и грязные секреты, спрятанные где-то глубоко внутри. И Чан все это прекрасно знает, за секунды успевая анализировать соперника, прежде чем отвлечь его внимание собственной расслабленностью и подобраться ближе выбрасывая руку снизу-вверх, апперкот, нанося четкий удар прямо в челюсть, от чего второй боец отлетает назад, на доли секунд теряясь в пространстве. Этого хватает, чтобы Чан сделал ему проход в ноги, крепко хватаясь за них и опрокидывая его на пол квадратного ринга. Казалось бы, победа близка, это последний раунд из трёх, но его противник сдаваться не намерен. Он старается вырваться, одновременно с этим нанося множественные удары руками, парочку из которых Чан все же пропускает, не успевая вовремя выставить блок из-за не совсем выгодного положения. Прилетает в бровь и губу, разбивая их к чертям, из-за чего кровь хлынула по бледной коже вниз, смешиваясь с соленым потом. Костяшки уже тоже сбиты к черту, он слишком много раз наносил удары по выпирающим костям. Сил все меньше, но отступать Чан не собирается. Он выйдет отсюда победителем, заберет эту чертову победу. Не для себя — для Минхо, для своенравной омеги, что сейчас взволнованно смотрит на него. Чан это кожей своей чувствует, а потому адреналин хлыщет в кровь, придавая сил. Он словно бешенным становится, срываясь с толстой цепи, что звучным лязгом отзывается в ушах. — Прости, дружище, не сегодня.        Чан почти рычит это, убирая блок и успевая врезать кулаком прямо в чужой нос, который податливо хрустит. Сломал. Окровавленный альфа под ним хрипит, пытаясь сбросить грузное тело с себя, но волк над ним слишком мощный соперник, да и силы совсем на исходе. Каждый прием — сущий идеал, приземляющийся точно в те места, в которые будет больнее. Оппонент быстро теряется, но все еще тянет, не сдается. И лишь когда Чан хватает его за шею спереди, начиная душить, настырный альфа, пусть и не сразу, но наконец хлопает его по предплечью, заставляя через пару секунд остановиться. Звучит сигнал и Чан встает с пола, взмахивая насквозь влажными от пота волосами. Он тяжело дышит, зрачки сужены, грудь вздымается как ошалелая, словно сердце в ней пытается вырваться наружу вместе с легкими. Он стирает кровь с уголка губ и протягивает свою, залитую алым, ладонь Сангву, который пару секунд просто пялясь принимает её, вставая с пола. Еле на ногах держится, говоря откровенно, но все равно ведет себя достойно. Чан это уважает.       Рефери подходит ближе, хватая альфу за запястье и поднимая его руку вверх, ознаменовав победу. Бан победил. Победил, черт возьми. Толпа разрывается криками, где-то слышится звук полетевших денег и открывшихся банок с пивом да бутылок с соджу. Он действительно одержал победу. Снова.        Пожав руку своему сопернику и обменявшись парочкой слов, он, накинув полотенце на плечи и уже залив в себя полутора литровую бутылку воды, направляется к раздевалкам и душевым. Предполагает, что Минхо именно там, потому что среди массовки он его не нашел, даже не почувствовал. И точно. Стоит только переступить порог раздевалки, как омега тут же встает со скамьи, подходя ближе и тяжело вздыхая. Недовольный. Не нравится, что альфа такой избитый и раненный, но, эй, Чан ведь победил, верно? Тогда волноваться не о чем. На нем все заживает, как на собаке, он не сахарный и не растает. Может, только немного, если Минхо продолжит смотреть на него столь нежным взглядом.  — Сходи в душ, а после я обработаю твои раны. — Ладно тебе, кот, не стоит. Я в порядке, — Чан сталкивается со злобным взглядом и поднимает руки в сдающемся жесте, улыбаясь, — Понял, уже бегу. Только не пропадай никуда, ага?  — Было бы куда. Быстрее давай, дурашка, я домой хочу.        Чан исчезает за дверью душевой с идиотской улыбкой, и Минхо ловит себя на том, что улыбается тоже. Искренне и до безумия тепло. Как никак, а он к Чану сильно привязался. Это было уже не просто чем-то спонтанным или несуразным, ведь они оба чувствовали притяжение. Никто официально не заявлял, что они в отношениях, но никто и не отрицал. К тому же, разве их действия не говорят больше слов? Но Минхо немного колется о собственные мысли. Ему хочется подтверждения. Точнее, даже не столько ему, сколько его внутренней омеге, что неприятно гудит и настоятельно просит его уточнить этот момент. В этом ведь нет ничего сложного, правда? Пару слов и короткий на них ответ, но Минхо почему-то всё равно тревожно. Прошлый опыт, не залеченные до конца раны. Он боится провалиться ещё раз, совершить ошибку, которая будет стоить ему сердца. Но с Чаном…с Чаном ему почему-то даже ошибаться не так страшно. Он уверен, что альфа не обидит его. Просто не сможет. Слишком влюбленный дурак, чтобы ранить. Слишком сильно дорожит им, чтобы оставить все так.        Время тянется как-то слишком долго, хотя проходит от силы минут пятнадцать. Наконец, Чан выходит из душевой в чистых шортах, вытирая свои все еще влажные волосы, капли с которых стекают по его рельефному телу, на которое Минхо невольно заглядывается, обводя каждую мышцу.  — Ты знал, что смотреть так пристально — неприлично? Я почти смущаюсь.  Минхо фыркает, вставая со скамьи и хватая Бана за руку, чтобы быстро усадить его.  — Если я сейчас начну перечислять, сколько раз ты смотрел на меня так, то я боюсь, что тебе можно будет приписать статью за харассмент.  — Да я же уважительно…большую часть времени. К тому же, — сильные ладони со сбитыми в мясо костяшками осторожно ложатся на талию, притягивая омегу ближе, чтобы носом тыкнуться в живот, вдыхая природный запах, от которого у Чана крышу сносило, — Что я могу поделать, если ты такой красивый?  — Красивый, вот уж. А твой?        В помещении повисает неловкая тишина. Чан свои темные глаза поднимает выше, сталкиваясь ими с такими же бездонными напротив. Он просто смотрит и молчит, словно в прострации. Минхо становится не по себе. Зря он спросил. Это было слишком неуместно или, чего хуже, глупо? Наивно? Легкое ощущение уязвимости пытается подкрасться сзади, но прерывается урчанием Чана, который хихикает, словно дурак. — Мой. Мой омега. Думаешь, я тебя отпущу? Ни за что, — Бан откровенно липнет, мажется щекой о мягкий животик через футболку, показывая, как сильно виднеются сердечки в его зрачках, — Хо-я, я люблю тебя. Правда. Ты тот, кто мне был всегда так сильно нужен. Я знаю, что мы как-то особо не утверждали это, но…я считаю тебя своим возлюбленным. Парой.        Минхо тяжело дышать. Все эти слова такие простые. Ни в одном из них даже нет ханчи*, только робкий хангыль*, но тогда почему это так смущает? Его щеки горят, он инстинктивно льнет ближе, выпуская свои феромоны, от которых альфа гортанно рычит, просто реагируя на стойкий запах. Но Минхо сильно ведет от этого, в животе бутоны расцветают, впиваясь лепестками под ребра. Колкое возбуждение становится ему поперек горла, температура подскакивает и он запоздало понимает, что все это симптомы ранней течки. Нет, не может этого быть, верно? Он следит за своим циклом, высчитывает дни и пьет подавители, когда надо. У него никогда не было сбоев. Но феромоны альфы, его глупая нежность, это чёртово рычание — все это заставило внутреннюю омегу проснуться и завыть, чувствуя сильного партнера рядом, который может дать ей то, что необходимо по природе. Минхо сглатывает, мотая головой. Зрачки сужены, а в глотке сухо. Ему бы впиться сейчас в эту мощную шею, царапнуть зубами прямо по запаховой железе, но не станет. У него ещё есть работа. Но, боже, как же ему сложно сейчас. — Я- Я обработаю тебе раны и пойдем домой. У меня-  — Я чувствую. Ты очень сладко пахнешь. Минхо, я не уверен, что смогу долго держать себя в руках. Просто езжай домой один, ладно? Я-… — Чан мотает головой, пытаясь сбить с себя спесь и накатившее возбуждение, которое покалывало в кончиках пальцев, — Не смогу. Пожалуйста, иди скорее, ладно?  — Не хочу. Раз озвучил, что мы пара, так терпи.  — Минхо, ты не хочешь, чтобы я- — Кто сказал, что я не хочу? Просто дай мне позаботиться о тебе, чтобы мой альфа был в порядке, пока делает это со мной.        Черт возьми. У Чана все в глазах темнеет, словно свет в комнате выключили. Что ему делать? Минхо такой невыносимый, когда говорит это столь уверенным, но при этом жалобным голоском, почти скулящим. Бан не в ладах с собой сейчас, воюет со своим внутренним альфой, который ликующе воет, клацая зубами. Когда его омега так просит, какое право он имеет отказывать?  — Тебе лучше поторопиться, киса. Пожалуйста, быстрее.        Минхо немного дрожащими руками хватает аптечку и смело седлает крепкие бедра альфы, который руками поддерживает его, мягко выводя какие-то узоры кончиками пальцев. Мурашки бегут по телу уже сейчас, думать немного сложно, но Минхо сильный омега, поэтому подавить свою течку было из разряда простого. Или почти. Достав из аптечки хлоргексидин и промокнув им ватный тампон, он осторожно, но резковато, прикладывает его к рассеченной брови, на что Чан шипит, морщась.  — Ладно, можно не так быстро. Я в порядке.        Минхо тихо смеется, качая головой и продолжая стирать засохшую кровь, которая не смылась в душе, прочищая рану от грызи, пыли и пота. Движения плавные и не спешные, он старается не дергаться, чтобы не причинять лишний раз боль. Да, Чан это легко может выдержать, ведь ему и не такое приходится терпеть, но когда ты любишь человека, причинять даже маленькую боль кажется катастрофой. И Минхо ласковый с ним, дует на рану, когда Чан нарочито вопит, что ему щипит, пусть и сидит смирно, как самый прилежный ученик. Его узловатые пальцы, которые чудом сегодня остались без всяких переломов, нежно поглаживают поясницу, еле заметно подцепляя низ футболки, чтобы уже в следующую секунду скользнуть под нее, касаясь зефирных боков. Минхо несдержанно выдыхает, получается резко и интимно, горячо. Он перемещает вату на разбитую губу и специально прикладывает с дополнительной силой, заставляя альфу дернуться. — Ай-яй, я понял! Понял, нежность, понял. Руки не распускаю- — Не убирай. Просто…сиди смирно и ничего больше не делай, ладно? Ты меня отвлекаешь.  — Прости, мне просто сложно. Ты такой, блядь, любовный, Минхо. Я схожу с ума, — последние слова больше походят на шепот, на бред сумасшедшего. И Минхо прилагает достаточно много усилий, чтобы проглотить скулеж, — Просто хочу тебя касаться. Хотя бы немного.        Что с ним вообще делать? Он словно сам не понимает, какой невыносимый сейчас, как сексуально выглядит с этими щенячьими глазами, за которыми любовь и похоть смешались в одно. Его запах, дождь и мокрый асфальт, сейчас меняется, становится более глубоким и резким, но в приятном смысле. Минхо в его запахе тонет, позволяя легким наполниться. Ещё немного и он правда захлебнется в этом океане. Он ведь плавать не умеет, тогда зачем полез туда, где глубоко? Чувства сильнее рациональности.        Дрожащие пальцы пытаются держать тампон ровно, промокая остатки крови, но получается плохо и смазано. Чан то и дело дергается и шипит, пока Минхо бесконечно извиняется, начиная ёрзать, пусть и сам он этого не осознает до конца. А Крис просто терпит, сдерживает свое желание схватить омегу за бедра и заняться грязным петтингом прямо в пустой раздевалке. Но с Минхо хотелось правильно, особенно в такой чувственный для него период, как течка. К тому же, Чан хотел быть ответственным и заботливым альфой, который подложит подушку под поясницу, зацелует все тело, обласкает каждый возможный участок, а только потом даст свой член. Ему не хотелось варварски относиться к Минхо, словно он не живой человек, а какая-то территория, которую надо пометить. Пусть собственные клыки, из-за порывов внутреннего альфы, сильно чесались вонзиться в шею, чтобы оставить метку. У Чана прекрасная выдержка, иначе объяснить то, как он держится — невозможно.        Самым трудным делом оказывается обработать и замотать ладони и пальцы, потому что Минхо то и дело просто зависал, останавливаясь и рассматривая длинные широкие фаланги, представляя не самые приличные вещи. Кто виноват, что у Чана такие сексуальные руки? Все, что омеге действительно хотелось, это не обрабатывать их, а просто насадиться до упора, пока в глазах не засияли бы звездочки. С каждой секундой ему становилось все сложнее думать и дышать. Все тело уже начало гореть от возбуждения, а сзади становилось влажно. Он ещё не потек, но был близок к этому, особенно когда от смены своего положения на чужих коленях, над ухом Минхо раздался хриплый рык. Он несдержанно проскулил, завязывая бинты и прилипая к Чану полностью, ложась на него второй кожей. В животе болезненно сводило, пульсируя. Ему становилось невыносимо просто существовать. Боль нарастала, превращаясь в агонию, смешанную с желанием получить в себя член альфы вместе с долгожданной разрядкой. Феромоны кружили голову, заполняя весь его кислород собой, что мутило зрение, заставляя безвольно, точно кукла, виснуть на крепком альфе.  — Домой- Нужно домой, Чанни, быстрее… — Потерпи, милый. Я выведу тебя отсюда и отвезу к себе. Не против? — Нет, просто поторопись, пожалуйста. Я вот-вот потеку.  От одной мысли об этом у Чана вскружило голову. Он быстро поднялся прямо с омегой на руках, осторожно опуская его на пол и хватая свою футболку с лавки, быстро надевая её на себя. — Иди ко мне, киса, — он подхватывает Минхо поудобнее, прижимая его к себе и не забывая захватить на выходе свою сумку и куртку, хлопая дверью, — Я позабочусь о тебе, малыш, не сомневайся. 

***

      Вход в квартиру был не самым мягким. Стоило переступить порог, как Чан просто сорвался с цепи, накинувшись на Минхо, который отчаянно пытался угнаться за ним, повисая на мощной жилистой шее, выцеловывая пухлые губы. Большие ладони блуждали по телу, проходились по каждому изгибу, оставляя за собой ощущение пламени, что вылизывало кожу даже через одежду. В помещении словно совсем воздуха не было, потому что Минхо то и дело отстранялся, чтобы наполнять свои легкие, пока Чан недовольно урчал и тянул его обратно. Через каждое прикосновение ощущался чужой липкий голод, который по рукам и ногам сковывал, заставляя вязкое возбуждение электрическим разрядом пройтись по всему телу.  — Стой- Мм, Чан, постой-  — Не могу, Хо-я. Мне так жаль, но я просто не могу, — Чан губами мажет по шее, языком вылизывая запаховую железу, по которой царапает острыми клыками, вонзаясь ими, но не прокалывая кожу, лишь прихватывая, от чего Минхо всхлипывает, трясущимися руками хватаясь за широкие плечи.        Умопомрачительный запах наполняет всю комнату и у Чана темнеет в глазах. Он смотрит в чужое раскрасневшееся лицо, чувствуя, как в горле пересохло. Он принюхивается и жалобно скулит, скользя лицом к упругой груди, зарываясь в нее носом. А Минхо стыдно. Он течет. Течет обильно, пачкая свое нижнее белье и штаны, которые насквозь пропитываются его ароматом. До ужаса смущающе, особенно когда Чан так близко, смотрит на него столь любовно.  — Ты так сладко течешь, котёнок. Хочу тебя вылизать- Минхо шипит, ноготками впиваясь в плечи.  — Раз хочешь, то почему ничего не делаешь? На ринге всегда действуешь быстро, тогда почему со мной медлишь?        Крис замирает на пару секунд, но в комнате все равно ощутимо возникает напряжение. В чужих глазах виднеется азарт и дикое желание. Жалеет ли Минхо, что провоцирует альфу, который легко может сломать его напополам? Нет. Влюбленный волк уже не хищник, особенно когда им управляет хитрая требовательная кошка, коготками подначивающая напасть. Чан чувствует, что им вертят как хотят. Нравится ли ему это? Чертовски. Он готов поддаваться на все мелкие манипуляции Минхо на постоянной основе, это доставляло ему больное удовольствие, которое перетекало в желание вгрызться куда-нибудь под ребра.  — Ты хочешь, чтобы я был быстрее или грубее?  Минхо, вполне ожидаемо, молчит, отводя свой взгляд в сторону. Не знает или просто стесняется признать, чего хочет? Чан же его как открытую книгу читает, забираясь прямо под плотный корешок, в глубь склеенных страниц.  — М? — пальцы с нарочитой нежностью вертят личико на себя, рассматривая его, теряясь в каждой маленькой неровности, — Кисе нравится, когда грубо, да? Ай, так грязно. Что же мне делать с тобой, Лино-я?  От этого прозвища у Минхо внутри все передергивает. Он не сдерживает жалобный писк, который попадает Чану куда-то глубоко внутрь, заставляя все нутро перевернуться. Он подхватывает Минхо под бедра, отвешивая не столько болезненный, сколько увесистый шлепок по сочной ягодице, выбивая из омеги всхлип, перетекающий в мягкий стон. Такой очаровательный. Его хотелось просто сожрать, не оставив ни малейшей крошки. Даже легко касаясь языком его кожи Чан чувствовал сладость, растекающуюся во рту. Может ли он позволить себе упустить эту прелесть? Нет. Это будет преступлением, особенно когда этот сахарный омега так сильно течет для него.        Донеся Минхо до спальни, Чан роняет его на простыни, поддевая замок зип-кофты зубами и опускаясь вниз, пока бегунок не выпадает из крепления, открывая вид на оголенный торс. Все это время под этой тоненькой кофточкой не было абсолютно ничего? Это играет роль красной тряпки перед быком, Чан хмурится, качая головой и по-свойски укладывая свою ладонь на одну из грудей, сжимая её до чужого писка.  — Ты — похоть, не иначе. Там было столько альф, а все, что на тебе было — эта глупая кофта. Нарочно или случайно?  — Для тебя, — дыхание перехватывает от этих слов и Чан судорожно выдыхает накопившийся в легких кислород, взмахивая головой, словно мокрая псина, — Для тебя.        Как его может с этого, черт возьми, не мазать? Хочется лечь и растечься в лужу, впитываясь влагой в Минхо, потому что он самый невыносимый омега на этом свете. Разве законно говорить такие вещи вот так просто? С этим сладким придыханием, еле шевеля губами, словно задушенный. Чан считает, что это греховно, что под этой медовой кожей течет не кровь, а грязная страсть, которой напитывается и он сам. Против ли он? Нисколько. Ему хочется заполниться этим донельзя, чтобы до болезненного стало хорошо.  Чан сильнее сжимает нежную грудь омеги, теребит сосок между пальцев, после взмахивая рукой и шлепая по упругой мышце, заставляя омегу плаксиво стонать и хныкать.  — Знаешь, эта грудь наверняка может вскормить много здоровых щенков. Что думаешь, сладость?  В ответ слышится лишь невнятное урчание и всхлипы, которые музыкой для ушей становятся, просачиваясь глубоко в разум.  — Перестань дразнить. Ну, пожалуйста. Хоть что-то! Сделай хоть что-то!        Требовательный до чертиков, но всегда получающий то, чего хочет. Он держит этого крупного альфу на коротком поводке, показывая его истинное место. Чан в этом как в бассейне жарким днём купается, способный к самым ногам упасть по одному только зову. Поэтому томить омегу он не пытается, опускаясь жаркими поцелуями к мягкому животику, чтобы прикусить кожу здесь, пока большие пальцы собственных рук давили на тазовые косточки. Руки скорее инстинктивно избавляются от остатков чужой одежды, чтобы ощутить долгожданный прямой контакт. Кожа у Минхо действительно до ужаса мягкая, растекается точно подтаявший шоколад по рукам, становясь упругой, стоит только сжать. Чана от этого бросает в приятную дрожь, которая подкрепляет его болезненное возбуждение. Он слегка приподнимается на вытянутых руках, чтобы рассмотреть открывшуюся перед ним картину. И это божественно. У Минхо был красивый аккуратный член, который истекал предъэякулятом, капающим на живот. А его пульсирующая дырочка выталкивала белесую природную смазку, что размазывалась по коже, источая головокружительный запах. Чан голодно сглотнул, чувствуя по истине животное желание поглотить.  — Раздвинь ноги немного шире для меня, хорошо? — Минхо на это реагирует, почти мурлыкает, послушно разводя свои мягонькие трясущиеся бёдра, — Ох, да, милый, вот так. Просто умница.        Чан сглатывает вязкую слюну во рту и, не теряя времени, удобнее устраивает свою волчью морду меж длинных ног, укладывая на них свои горячие руки. Большой нос, — господи, этот чертов нос — утыкается прямо под яичками Минхо, заставляя просто обессилено плакать, очаровательно поджимая пальчики на ногах. Но самое сладкое впереди. Когда большой шершавый язык начинает широко мазать по эрогенным зонам, Минхо просто подбрасывает на кровати. Он схлопывает свои бёдра вокруг чужой головы, словно волчий капкан, выбивая из альфы довольное гортанное рычание. Все тело пробирает электрическими импульсами, которые причиняют приятную боль, сковывая движения судорогами. Минхо постыдно течет ещё больше, что не уходит от внимания Чана, который подставляет подушечки пальцев к нуждающемуся сфинктеру, мягко проскальзывая двумя внутрь, особо не встречаясь с сопротивлением. Омега морщится, но и насаживаться самостоятельно на длинные пальцы не забывает, закатывая глаза от удовольствия, стоит фалангам толкнуться глубже. Минхо знает, что Чан его прощупывает, пытается нужный угол найти. На самом деле, он немного удивлен тому, что Чан действительно…умелый. Нет, не то чтобы он выглядел как альфа, который никогда не спал с омегами или что-то подобное. Просто он чаще всего был занят своей основной работой, а вечером зависал в клубе, поэтому Минхо сложно было представить, что он находит достаточно времени на секс и различного рода интрижки. А с появлением Минхо тем более, ведь, как Чан сказал сам, если он действительно кем-то заинтересован, то другие уже теряют ценность, не вызывая и капли желания. Это льстило. Осознание того, что этот альфа так долго его хотел, даже не смея иметь дел с другими, подогревало какое-то странное, но вполне приятное, ощущение внутри.        Все мысли улетучиваются из головы, стоит Чану нащупать заветный комочек нервов, на который он давит подушечками пальцев, заставляя Минхо до хруста в спине прогнуться, сжимая альфу между своих ног так сильно, что свободной рукой ему пришлось пару раз похлопать по бедру, словно они были в разгаре боя на ринге, где Минхо имел весомое преимущество.  — Я был бы, конечно, не против задохнуться в твоих ножках, но не сегодня, киска. У меня на тебя ещё так много планов…  — Невыносимый- — И весь твой.        Да. Весь его. Принадлежность ощущается так правильно и необходимо, словно до этого Минхо долгое время не мог дышать нормально. Честно говоря, это было до безумия приятное чувство. Во всех его прошлых отношениях альфы никогда не говорили подобных вещей. Вся динамика строилась на обладании омегой, но никак не обоюдно. Именно поэтому Минхо никогда не давал себя клеймить. Подсознательно ему не хотелось носить перманентную метку человека, который хочет только брать, но не отдавать. По этим же, и другим многим, причинам он и расставался с никудышними альфами, пропадая из их жизни так, словно и не было. Не хотелось ему ничего общего с ними иметь, а себя делить — тем более. Ему нужен был тот, кто будет способен подарить себя так же, как это делает он. И Минхо такого правда нашел. Ласкового зверя, что готов на коленях стоят и молить, если это гарантирует ему хотя бы короткий взгляд омеги. От такого хотелось победно скулить и предлагать себя больше, чувственнее. Ему тоже хотелось удовлетворить альфу во всех смыслах.        Тепло рта касается его члена, выбивая смазанные и почти задушенные стоны. Чан посасывает его головку, придавливая то и дело снующий по кровати таз к матрасу, удерживая ладонями. Минхо сладкий даже здесь, как конфетка, которую можно смаковать до неприличного долго. Тыкнувшись языком в дырочку уретры, проведя дразнящими движением под уздечкой, Крис урчаще довольствуется мяукающими стонами, то и дело вываливающимися из чужого рта, составляя особую симфонию из звуков. Каждый, даже маленький, всхлип заставляет собственный налитый кровью член пульсировать, желая оказаться зажатым меж узких стеночек, которые от движений ловкого языка постоянно сжимаются вокруг пальцев.        Чан берет в рот полностью, двигает головой не спеша, но этого хватает, чтобы Минхо просто распластало по простыням. Он беспомощно мечется и просит остановиться, противореча движениям собственного тела, которое умоляет о большем, говорит не останавливаться ни на секунду. И Чан больше доверяет ему, следуя желаниям и втягивая щеки, чтобы сделать до болезненного хорошо. У Минхо фейерверки перед глазами взрываются, он становится настолько чувствительным и уязвимым, что ощущает, как сильно он истекает сзади прямо на пальцы, которые, растягивают его, разминая уже обмякшее нутро. В животе повисает стойкое желание кончить и он начинает плакать, заходясь в крупной дрожи.  — Нет, стой- Стой, пожалуйста, Чан, я сейчас кончу! Ч-чан- Крис открывает свои глаза, заглядывая ими в затуманенные напротив. Он смотрит томно и уверенно, почти строго, шлепая ладонью по ягодице, словно призывая Минхо отпустить все и просто насладиться моментом. И омеге настолько нужно почувствовать долгожданную разрядку, чтобы хоть немного снять с себя возбуждение, что он просто теряется, резко замирая и обильно изливаясь прямо в чужой рот. Стон плаксивый, Минхо весь дрожит, уязвленно цепляясь за простыни, пока ещё пару секунд продолжает кончать, срываясь на рыдания от переизбытка ощущений. Чан покорно, почти показательно, сглатывает все до последней капли, вылизывая его, точно псина кусок сочного свежего мяса. Минхо от этого возбуждается снова, чувствуя нарастающее напряжение глубоко внутри, что стремится вырваться наружу. Предтечка сменяется течкой, что быстро берет контроль над его телом, заставляя хотеть большего, чем простые оральные ласки. Чан это тоже чувствует, поэтому вытаскивает свои пальцы под разочарованный вздох, оставляя невесомый поцелуй на коленке. — Полежи тут, хорошо? Я схожу за презервативами- — Нет, — Минхо крепко ухватывается за запястье Чана, который рыкает на непокорного омегу, слыша лишь всхлип в ответ, — Не нужно. Хочу чувствовать тебя. Пожалуйста. — Минхо, какой бы сильной ни была моя выдержка, я не уверен, что в моменте смогу успеть вытащить до того, как мы сцепимся. Детка, это-  — Плевать. Я хочу этого. Хочу твой узел.        У Чана просто срывает крышу. Как этот омега может говорить такое? Как ему каждый раз удается доводить его до исступления одними лишь словами? Чану просто до чертиков тяжело. Ему хочется вытрахать глупую омегу так, чтобы и живого места не осталось, потому что он становится диким, не поддающимся контролю. И это действительно играет с его нервами. Даже если Минхо любит грубость, даже если разрешает ему, он все равно обязан держать себя в руках. Он знает, что агрессивный, способный на такую грязь, что почти невыносимо даже думать об этом, как и спокойно дышать.  — Да ты же с ума меня сводишь, господи.  Чан придвигает Минхо ближе к себе, пока омега обиженно скулит, царапая венистые предплечья, чтобы после переместиться на торс, пальчиками подцепляя футболку.  — Почему ты вообще все ещё одет? Глупый.  — Может, я просто ждал, пока ты поможешь мне.  — Помогу? — Минхо наивно строит ему глазки, тонкими пальчиками пробираясь под штаны и плотную резинку каких-то брендовых боксеров, оцарапывая щетинистую кожу здесь, — Вот так?  Чан шипит, перехватывая чужое запястье и предупредительно сжимая. Омега может этого не осознавать, но альфа на грани столь тонкой, что даже малейшее действие может заставить что-нибудь взорваться. И терпение Чана с каждым поддразниванием становится все прозрачнее, еле виднеясь где-то глубоко внутри под ребрами.  — Ты ведь знаешь, что ты делаешь и зачем. Или мне нужно сказать это вслух, чтобы тебе хоть немного стало стыдно?  — Хочешь пристыдить своего омегу в течку? — Минхо наигранно резко вытаскивает свою руку и шлепает ладошкой по рельефному прессу, обиженно выстанывая, — На что ты годишься, если ведешь себя так!        Кристофер закатывает глаза, резво наклоняясь и больно кусая чужую коленку, напоминая омеге быть чуть менее занозой в заднице. Не потому что Чану он таким не нравился, а потому что заводил ещё больше.  — Не вредничай, кот. К тому же, я уверен, что смогу позаботиться о своем омеге так, как ему это нужно.  Минхо дует губы, пытается быть дерзким, но острые уколы боли в животе заставляют его поморщиться, комкая белоснежные простыни меж пальцев. — Тогда тебе лучше поторопиться. Моя течка вот-вот начнется…  — Понял, котик, потерпи ещё совсем немного для меня.        Чан заботливо подкладывает под поясницу Минхо подушку, обеспечивая комфортом, а только после полностью раздевается сам, отбрасывая ненужные вещи на пол. Омега тут же реагирует, оживляясь и призывно мурча от вида мускулистого тела. Не то чтобы он никогда не видел его так близко, учитывая то, что Чан всегда на ринг выходил без футболки, но в этот момент все ощущалось по-другому. Взгляд медленно скользит сначала по острым чертам лица, спускаясь все ниже и ниже, прежде чем глаза наконец цепляются за стоявший колом член, что истекал и жаждал оказаться внутри омеги. Зрачки невольно сужаются, а с губ слетает несдержанное:  — Такой большой.  Минхо мысленно бьет себя по лбу, прикрывая болтливый рот ладонью. Чан был действительно не маленьким. Явно больше среднего, но омегу скорее удивляла толщина. Таких в его жизни ещё никогда не было. И, если говорить откровенно, обычно вид чужих членов у Минхо не вызывал ничего, кроме равнодушия или даже легкого отвращения, но не в этот раз. У Чана член был полностью подходящим своему владельцу, а владелец — альфа, который сделал мокрыми не одну пару трусов просто своим внешним видом. И внутренняя омега Минхо трепещет и ликует, начиная призывно галдеть от осознания того, что этот альфа заполнит его полностью. Весь организм реагирует на это, болезненные спазмы становятся более терпимыми, хоть и не без помощи чужих феромонов, что густо витали в воздухе. Минхо дышать немного тяжело, но это даже приятно. Запах успокаивал его, помогал облегчить боль, что даже и не думала прекращаться. Но хуже этого было только невыносимое возбуждение, что скапливалось в каждой клеточке, словно стремясь в конечном итоге взорваться. Минхо начинает невольно ёрзать на кровати, пытаться потереться обо что-нибудь, в том числе и о Чана, который рыкает на него, но беззлобно, улавливая скулящий стон. Он настроение омеги хорошо чувствует, как и его всего в целом. Разделяет с ним боль, которую хочет разом всю унять. А когда Минхо начинает просто бесконтрольно скользит по простыням — Чан наконец вываливается из своего транса, возвращая себе контроль над телом, который на пару долгих секунд просто покинул его. Слишком уж аппетитно выглядел его омега.        Приподняв чужие бёдра, Чан закидывает ноги омеги себе на плечи, вертя головой в сторону и чмокая лодыжку, которая тыкалась ему прямо в нос. Отросшие вихри щекотят нежную кожу, посылая мелкие разряды дрожи вверх. Альфа шумно выдыхает, проводя крупной ладонью по своему члену и прикусывая нижнюю губу.  — Сладость, я собираюсь войти, ты в порядке?  Минхо не сразу понимает вопрос, но кивает вполне уверенно. Чан лишь заботливо убирает прилипшие к чужому лбу волосы свободной рукой, легким касанием перетекая к щеке.  — Может быть больно. Потерпи немного, ладно? Я постараюсь быть максимально аккуратным.        Чан перехватывает Минхо под коленкой, пока второй рукой помогает направить член в пульсирующую дырочку, которая уже жаждуще сжималась вокруг пустоты, выталкивая из себя все большие порции смазки, запах которой стал в несколько раз интенсивнее. Не желая дразнить омегу и дальше, Крис медленно начинает толкаться внутрь, делая легкие поступательные движения. Заметив признаки появившегося дискомфорта на лице омеги, Чан тут же склоняется к нему, мягко касаясь губ и вовлекая Минхо в приятный отвлекающий поцелуй. Юркий язык хорошо справляется со своей задачей, помогая Минхо забыться и пропустить тот момент, когда Крис скользнул внутрь него уже на половину. Пусть это и не было столь сложным и мучительным процессом благодаря обилию природной смазки, что сочилась из Минхо, точно из сочного плода персика, который сжали в ладони, пуская сок стекать вниз по пальцам.        Омега ощущался для Чана нектаром, оставляющим на языке приятную сладость, что пусть и приторно, но до жути приятно оседала в самых гландах, заставляя голос грубеть. В Минхо тепло и хорошо, его феромоны кружат голову и Чану сложнее держать себя в руках. Он рычит и сжимает пышные бёдра, пытаясь не двигать собственным тазом, но выходит, честно говоря, паршиво. Он старается просто двигаться размеренно и медленно, дать омеге как следует привыкнуть, но стоит первому стону соскользнуть с припухших губ, как все попытки сдержать себя тут же становятся провальными. Альфа грубо толкается до упора, шлепаясь кожей о кожу и выбивая из Минхо всхлип, который приятно бьет по ушам своей звучностью. Омега по простыням ёрзает, но оттолкнуть от себя Чана не пытается, напротив — подается бедрами сильнее, безмолвно умоляя продолжать.  — В тебе так тепло и влажно. Как ты себя чувствуешь, родной? Тебе не больно? Минхо уже в состоянии полубреда находится. Чан это понимает, но убедиться лишний раз все равно пытается. Ему хотелось, чтобы с этим омегой все было идеально и правильно. Потому что Ли заслуживал всего самого лучшего, что ему только могли дать.  — Я- мх- Я в порядке. Пожалуйста, продолжай. Просто двигайся, Чан, умоляю, я больше не могу терпеть. Все тело горит…       Чан, точно послушный пёс, неспешно двигается внутри размякшего тела, чувствуя, как теплые стеночки расслабляются и сжимаются вокруг него, создавая дополнительные фрикции. Минхо не заставляет себя ждать, сладко мяукая от каждого движения. Напряжение из его тела не уходит, все ещё остается внутри, глубоко оседая, но болезненное чувство в животе постепенно сменяется на удовольствие. Каждый толчок — новый угол. Крис ищет, терпеливо дожидаясь, пока попадет в ту самую чувствительную точку. Минхо хочется от такой чертовой нежности просто расплакаться. Слезинки уже скапливаются в уголках глаз, когда он раскрывает рот, чтобы вымолвить какую-то несвязную благодарность, но Чан, словно мысли его читая, делает резкий толчок, проезжаясь головкой члена прямо по простате, от чего омега просто давится собственным стоном, тяжело дыша и запрокидывая голову назад. По телу бежит крупная дрожь, ощущения столь крышесносные, что Минхо просто тихо воет, призывно высоко скуля. И альфа внутри Чана робко отзывается на это таким же воем, более низким и рокочущим, но он здесь. Звучно говорит, что он рядом со своей парой, которой готов подарить всего себя.        Минхо никогда раньше не мог подумать, что ему может быть так хорошо. Все его бывшие были просто ничем по сравнению с Чаном. Никто не давал ему то, чего он так сильно желал. Никто не ощущался так же, как Чан. Он был другим во всех смыслах, от чего хотелось на стену лезть или забраться ему прямо под кожу, слиться воедино и никогда не отпускать. Что это за чувство? Минхо немного страшного что-то утверждать, но он слышит, как внутренняя омега кричит об истинности. Дыхание сбивается, ему становится не по себе даже допускать мысль о том, что ему могло так повезти, что этот альфа, готовый из грозного волка для него стать ласковым щеночком — по природе его. Но отрицать это тоже глупо. Он чувствует Чана. Слишком чувствует. Каждое движение, каждую эмоцию, каждую мысль и каждый вздох. Он настолько глубоко в венах, разливается там сладким ядом, антидот от которого, если и есть, Минхо никогда не понадобится. И внутри себя омега чувствует, что Чан ощущает его не меньше.        Альфа нежничает с ним, ластится большим носом к щеке, скользит им к шее, где оставляет мелкие поцелуи. Дорожкой огня он спускается к груди, оставляет пару еле краснеющих следов, прежде чем взять твердый сосок в рот, перекатывая на языке. Минхо хнычет, хватается за Чана, как за последнюю возможность остаться на плаву, впиваясь ноготками в бледную кожу, чтобы оставить на ней любовные царапины. Прямо по грозной тату с драконом. Вторая ладонь Чана по-свойски сжимает упругую грудь, наминая её, не больно, но ощутимо, от чего кожа бледнеет, когда от нее от давления отливает кровь. — Ты так вкусно пахнешь. Захлебнуться в твоей сладости хочется.        Чан совсем легко прикусывает набухший сосок и выпускает его изо рта, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от влажного личика Минхо. Он впивается клыками в свою нижнюю губу, толкаясь быстрее, с большим давлением. И Минхо это нравится. Он весь так очаровательно изгибается, обвивая своими ногами широкий торс, скрещивая их в лодыжках за чужой спиной. Он подталкивает Чана в поясницу, заставляя толкаться сильнее, более грубо, до звездочек перед глазами. Толстый член ощущается приятно, растягивая сжимающиеся вокруг него стенки, которые становятся все более влажными и податливыми. Они принимают альфу радушно, говоря честнее любых слов. Весь Минхо для Чана безумно течет, срываясь на высокие стоны, которым впору быть записанными на пластинку, чтобы переслушивать их вечерами, как произведение искусства. Ноготки впиваются в спину сильнее, оставляют глубокие царапины, боль от которых Чан не замечает за пеленой удовольствия, усиливающегося вместе с возбуждением Минхо. Все болезненные ощущения совсем пропали и омега чувствовал лишь желание быть как следует трахнутым, помеченным во всех смыслах. Он мяучит и требует большего, окутывая альфа своим запахом, который въедается в кожу. Немного абсурдно, ведь обычно это альфы делают что-то подобное, но Чан не против. Он хотел бы пахнуть Минхо на постоянной основе так, чтобы каждый мог видеть и чувствовать, что у него есть любимый партнер, запах которого теплится в организме.        Со своими феромонами Чан старается не переусердствовать. Он выпускает их волнами, чтобы дать омеге привыкнуть, не слететь с катушек моментально. Глубокий и сильный запах скорее одеялом на голую кожу ложится, вылизывая её и согревая, обеспечивая невербальную защиту.        Было всё ещё удивительно, как Чан хорошо держал себя в руках. Его выдержка действительно была на высоте. Любой другой альфа уже давно бы просто спустил все на тормоза и позволил себе лишнее, но только не Крис. Он действовал исходя из желаний обоих, переодически спрашивая, как Минхо себя чувствует. Это было так головокружительно, что омеге хотелось просто навсегда остаться в этом моменте, пока он окружен заботой, а сверху на нём каменное тело альфы, закрывающее его от этого мира, точно огромный щит.        Руки обвивают бычью шею, кончики пальцев зарываются во взмокшие пряди волос, что от влаги начали пушиться и завиваться в небольшие кудряшки.  — Чан-а…ах! Чан-а, дай мне метку, — Минхо слезливо начинает умолять, выстанывая чужое имя, что заставляет альфу плыть и таять, — Я хочу твою метку, альфа.        Он такой невыносимый, что выть хочется. Упрашивает о метке так сильно и жалобно, словно Чана действительно пришлось бы долго уговаривать. Он не был из тех, кто брендированной маркой партнера хочет быть, но мысль о том, чтобы оставить на Минхо свой запах на продолжительный срок казалась ему слишком приятной, чтобы отказываться от нее. Он вновь тычется лицом в шею, носом находит запаховую железу, которая беспрерывно выбрасывает в воздух большое количество феромонов. Зубы оцарапывают шею, пока язык учтиво готовит место, как следует вылизывая кожу здесь. Чан тяжело дышит, быстро смыкая клыки на тонкой плоти под вырвавшийся из чужой груди плач. Перед глазами поплыло от того, как идеально их запахи начали смешиваться, создавая новый и особенный, столь сбалансированный, что это казалось даже абсурдным.        Когда Чан вывел клыки из чужой шеи, он зализал место укуса, запечатывая слюной рану, которая начала немного синеть, образовывая метку. Не постоянную, но долгосрочную. Чан хотел бы поставить настоящую метку тогда, когда у Минхо не будет течки, чтобы они оба могли отдавать отчет в том, что делают. Все же, что бы омега ему ни говорил, но он хотел, чтобы все было правильно с ним. Так, чтобы Минхо не пожалел о своем выборе.        Минхо чувствует эти эмоции Чана, льнет к нему ближе, дрожа всем телом. Чужие толчки от близости становятся грубыми и рваными, альфа неосознанно вкладывает в них больше сил и давления, создавая жгучее, почти болезненное, трение внутри. Но Минхо это нравится. Он подмахивает бедрами навстречу, пытаясь поспеть за быстрым темпом, который, по ощущениям, все нарастает.        Минхо не знает в какой конкретно момент сильная ладонь Чана оказывается на его шее, но ему до безумного это импонирует. Пальцы не сжимаются, лишь слегка давят, добавляя острых ощущений к уже и без того приятному процессу. Немного колкости в глотке чувствуется как никогда хорошо.  — Сожми сильнее, — Чан мотает головой на это, мешкаясь, — Давай же. Сильнее, Чан!  Ох, и как он может не послушаться? Ладонь сжимается почти собственнически, выбивая дыхание из чужих легких, как и возможность нормально его восстановить. Стоны Минхо становятся более хриплым, но от того ни менее ласкающими слух. Горячие слезы стекают по его лицу, впитываясь в подушку под головой, пока одна из ладоней цепляется за чужое широкое запястье, но убрать руку не пытается, лишь держит контакт.  — Д-да, м-мх! Пожалуйста, я- Я хочу кончить!  — Потерпи ещё немного для меня, хорошо? Хочу кончить вместе с тобой, — Чан скуляще шепчет это куда-то в ухо, пока его толчки становятся все более хаотичными, — Хочу заполнить тебя щенками под завязку, Хо-я.        Движения Чана замедляются, но от того толчки становятся более сильными. Каждый из них отбивает Минхо по простате, доводя до состояния сверхстимуляции, превращая его в рыдающее месиво. Все его тело заполнено удовольствием, переливаясь за край. Каждая клеточка жаждет продолжать и закончить, чтобы получить разрядку, одновременно. Тело нуждается в логическом завершении, но омеге внутри него хочется больше, получить все до последней капли. Выжать альфу досуха.  — Блядь, Минхо, мм- Черт, детка, я близко… — Я тоже, — Минхо обнимает Чана за торс, смотрит ему в глаза, чувствуя себя как никогда хорошо, — Чанни…  В этом ласковом прозвище хочется просто утонуть, захлебнуться. Крис теряет контроль над собой, становится диким животным, которое не имеет тормозов. Он толкается внутрь по самые яйца, хватая Минхо за содрогающиеся бедра, натягивая его на свой толстый член. У омеги перед глазами адские огни пляшут от всего этого. Голова кружится и он начинает терять связь с реальностью, находясь на опасно близкой грани. И его альфа чувствует это, подводя к черте.        Большая ладонь накрывает истекающий член Минхо, начиная быстро надрачивать, совмещая удовольствие с болью от слишком сильной стимуляции. Он просто плачет и мажется по кровати, прогибаясь в спине до хруста, позволяя терзать свое измученное тело. Чан на грани тоже. Он стонет высоко, больше скулит, нежели рычит. И Минхо чувствует, как член внутри него начинает увеличиваться, пульсируя.        Через несколько мучительно-прекрасных секунд Минхо наконец со всхлипом обильно кончает, пачкая свой живот, брызгами попадая даже на свою грудь. Следом за ним кончает и Чан с неестественным гортанным рыком, прямо глубоко внутрь, в раскрытую матку, что жадно поглощает густую сперму. Омега чувствует, как начинает набухать внутри узел, как острая боль сковывает всю его нижнюю часть тела, заставляя завыть, мотая головой. Чан, стараясь не делать лишних движений, опускает к чужому лицу, оставляя мягкие поцелуи тут и там.  — Я- Ох…знаю, что это больно, милый. Я чувствую тебя. Потерпи немного, скоро станет легче. Я здесь. Чёрт… Чан перехватывает руку Минхо, поднося ее к своим губам, чтобы расцеловать выпирающие костяшки пальцев. Он выдыхает почти рвано, переплетая их пальцы.  — Я поменяю наше положение на более удобное, хорошо?  Минхо кивает, позволяя альфе слегка приподнять себя, осторожно укладывая их обоих на бок. Болезненные ощущения бьют по стянутым мышцам, но терпимо. Минхо лишь морщится, после прилипая к Чану ближе, находя в нём необходимую в таком уязвимом состоянии поддержку.  — Когда узел спадет…думаю, что захочу сделать это снова. Вернее, уже хочу. В животе все тянет.  Чан тихо смеется, носом тыкаясь в темную копну волос.  — Говоришь такое, хотя мы только что оба кончили. Невыносимый, правда.  — И весь твой.  Альфа утвердительно мычит, чмокая сладко пахнущую макушку.  — Да. Весь мой. 

***

      Минхо раздражен. Хотя, наверное, это слишком мягкое слово для описания его состояния. Он в ярости, и все это из-за глупого альфы, который сейчас бегал по квартире в одних трусах, пытаясь скрыться от вездесущего гнева омеги и тяжеленной вазы, которой Минхо намеревался, видимо, запульнуть ему прямо в лицо.  — Поганец, а ну сюда иди! Как думать, так не надо, а как от последствий убегать, так первый!  Чан почти виновато смеется, останавливаясь в дверном проеме, чтобы немного отдышаться, рассматривая разгоряченного эмоциями омегу, что угрожающе нахмурил брови, готовясь напасть. — Ну, принцесса, аргумент в виде вазы звучит вполне убедительно, чтобы захотеть от него убежать, не считаешь?  — А кто виноват, скажи на милость?! Я тебя просил меня в свои делишки не втягивать!  — Малыш, это всего лишь небольшая фотосессия. Клянусь, это будет быстро и безболезненно.        Если честно, Минхо от этих слов легче не становится ни на грамм. Мало того, что этот альфа сейчас активно строит ему глазки, так ещё и оправдаться за свое поведение пытается. Какие могут быть оправдания, когда звезда ринга ни с того ни с сего ставит своего омегу перед фактом, что он согласился на глупую фотосессию для какого-то там супер популярного журнала, но не один, а с участием в ней Минхо? Сущая несуразица!  — Я смотрю ты, как официально начал бои вести, так тебе мозги в край отшибло! Я с тобой никуда не пойду!  — Котёночек, милый, это займет не больше часа. Весь стафф, который будет присутствовать, знает о твоем положении.  Зря сказано — Чан понимает уже секундами позже. Он только что, вероятно, подписал себе смертный приговор. Ещё секунду и Минхо совсем вскипит да точно вазой в него запустит. Но чего хуже, вдруг он начнет нервничать? Ему ведь нельзя, в его состоянии необходим полный покой и, желательно, отсутствие глупого альфа на горизонте, чтобы не заставлял волноваться по пустякам лишний раз. Все же, во время беременности омега должна чувствовать себя умиротворенно, исключив любые раздражители. Правда на их отношения такая установка явно не работала.  — Вот именно! Все знают о том, что ты — псина похотливая! Но дело ведь вообще не в этом! — Минхо злостно ставит вазу на стеклянный стол, который чудом не трескается от приложенной силы, но жалобно поскрипывает в районе деревянных ножек, — Я буду выглядеть ужасно. У меня уже живот видно становится, а на фотографиях я вообще буду как бочка!  — Эй, малыш, ну что ты такое говоришь? Ты будешь выглядеть чудесно, как и всегда, — Чан подходит ближе, но не слишком, чтобы не провоцировать и без того взвинченного гормонами и токсикозом омегу, — К тому же, ты вынашиваешь нашего ребенка. Что может быть прекраснее этого?  У Минхо слезятся глаза. Ах, а вот и именитые перепады настроения. Он всхлипывает, потирая покрасневшие от влаги глаза. Чан сокращает оставшееся между ними расстояние за считанные секунды, притягивая омегу к себе, нежно поглаживая шелковистые темные волосы.  — Тише, милый, тише. Хочешь я все отменю? Скажу им, как есть. Пусть замучают меня дополнительными съемками в отместку. Хорошо?  — Нет! Ты же уже согласился, плохо будет вот так отменять… — Да плевать на это. Мне изначально стоило подумать о том, что для тебя это лишний стресс и нагрузки.        Минхо тихо вздыхает, утыкаясь носом в чужую широкую грудь и просто размышляя. С тех пор, как они утвердили свои отношения и съехались, все в их теперь уже совместной жизни начало быстро меняться. Чан ушел из подпольных боев, обещая себе больше никогда не переступать порог подобных клубов, как и запретил это делать Минхо. Не из-за желания держать его в ежовых рукавицах, но из соображений безопасности. Он знал, что омега за себя постоять сможет прекрасно. Все же, у Минхо в прошлом не один год бокса, но вот только неспокойно ему было от всего этого. Решение было обоюдным. Они решили, что если уходить, то вместе. Благо, у Чана денег достаточно, чтобы обеспечивать их обоих. Ведь, в конце концов, бои были лишь хобби, ни больше, ни меньше. Основная его работа была личным бизнесом, который активно развивался. Чан был безбожным трудоголиком, не способным просто сидеть на месте. Но, все же, ринга ему не хватало. За последние годы он сильно привык постоянно тренироваться и готовиться к схваткам с новыми соперниками, а потому долго без боёв он не продержался, в итоге подписывая контракт с официальным ММА сообществом. Да, понадобилось не мало времени, чтобы утрясти все бумажные дела, но это стоило того, чтобы теперь он был официальным бойцом, бросившим вызов самому себе и своим принципам. Сражения под вспышками камер, где толпа восторженно скандировала его имя, пока оратор громко озвучивал все подробности боя — совершенно новый, иной уровень. Подняться так высоко было приятно. Ещё приятнее было быстро продвинуться по карьерной лестнице. Опыта у Чана было хоть отбавляй, как и подготовки. Конечно, график стал более забитым, учитывая различные мероприятия помимо официальных матчей, ведь популярность росла в геометрической прогрессии, но к этому альфа быстро привык. К тому же, в голове всегда теплилась мысль, что где-то там на него любящими глазами смотрит самый прекрасный на свете омега, поддержка которого идет от самого сердца.        Сам Минхо тоже дома сидеть не хотел, даже почти устроился на работу, но его планы были нарушены беременностью, к которой не был готов никто. Но, несмотря на такую неожиданность, Минхо был рад тому, что сможет родить ребенка от Чана, который теперь нежничал с ним ещё больше, чуть ли не заставляя его целыми днями ничего не делать, лишь бы омега не напрягался. Дурной настолько, что иногда так и хочется треснуть посильнее, чтоб мозги на место встали. Минхо ведь не сахарный, не растает, если помоет посуду или приберется в доме. Только для Чана эти его «я в полном порядке, сделаю все сам» убедительными не являлись, поэтому он вечно стремился закончить всю работу быстрее, чем за это возьмется Минхо, который если что-то начинает, то обязательно это самостоятельно и заканчивает.        В общем, жизнь действительно сильно поменялась, но не в худшую сторону. У всего свои минусы и плюсы, но жили они счастливо. Все же, рядом друг с другом они ощущали самый настоящий комфорт.        Минхо, шмыгнув носом, слегка отстраняется, упираясь ладонями в широкую грудь альфы, который виновато изогнул брови, выглядя побитым щенком. Боже, ну вот и что с ним делать?  — В следующий раз точно убью.  — А? — Чан непонимающе хлопает глазами, уголки губ чуть дрогают, — Ты имеешь в виду- — Не беси ещё больше, все ты понял! Согласен я на фотосессию. Меньше к тебе всяких непонятных людей липнуть будет, — Минхо фыркает, обвивая сильную шею руками и дуя губы, — Только пусть не одевают меня во что-то…странное.  Омега готов поклясться, что видит как на голове Чана вырастают невидимые уши, а за спиной появляется быстро виляющий туда сюда хвост. Ну что за волчара? Даже злиться на него уже задача повышенной сложности! Да ему ведь даже и уговаривать Минхо не пришлось, он сам согласился. До конца не понимает, влияют ли на него так скачущие гормоны или это просто альфа. Но это и не так важно сейчас. Особенно, когда Чан начинает зацеловывать его лицо.  — Ай, только представь, мы с тобой на обложке журнала, показываем миру, как сильно друг друга любим. Разве не мило?  — Романтик безбожный.  — Можешь ли ты винить меня? Волк влюбился, не надо его осуждать.  Минхо закатывает глаза, подставляя шею под чужое лицо. Крупный нос устремляется в запаховую железу, которая источает сладкий аромат, в нотках которого присутствует еле различимый запах молока. Чан довольно улыбается, урча в теплую медовую кожу.  — Люблю тебя, Хо-я.  Минхо мурчит в ответ, чувствуя, как внизу о его ноги трутся несколько пушистых хвостиков. Даже котики пришли поглядеть на их нежности. Облепили его со всех сторон, вот и как он может вредничать в такой теплой атмосфере? Улыбка сама ползет по губам, а внутри становится мягко.  — Я тебя тоже люблю, дурень. 

***

— «Приз для победителя»? Серьезно? Название идиотское! Чан смеется. Его милый омега снова недовольно морщит нос, пока рассматривает страницы недавно выпущенного журнала с их фотографиями на обложке, очаровательно хмурясь. Сущая прелесть. Так и хочется его всего-всего зачмокать. Все же, Минхо злится до жути мило.  — Да? А мне нравится.  — Нравится ему, вы посмотрите. Я тебе что, кубок за первое место?  — О? — Чан склоняет голову на бок, глупо улыбаясь, — А я думал, что это название значит, что я твой приз, милый.  — Ты… — Минхо запинается, чувствуя, как густо краснеют его щеки от сказанного. Этот альфа сведет его с ума быстрее, чем он успеет родить! — Говоришь всякие глупости… Омега отворачивает свое красное лицо от Чана, отбрасывая журнал на небольшой столик у дивана. Альфа лишь молча приближается, тыкаясь носом в его плечо и прикрывая свои уставшие после насыщенного дня глаза.  — Разве? Ведь из нас двоих, ты выиграл меня, родной. Твой, сам ведь говорил.  Минхо утвердительно кивает, кротко целуя сонного альфу в губы.  — Ты редкостный дурень. Но, ты прав. Мой.