Неопровержимый факт

      Кейси смущённо насупившись, читал с листика текст. Моментами запинался, думая прерваться, но все равно продолжал. Написанное противоречило его мыслям и заготовленным вставкам. Текст граничил с абсурдом, нежели с оскорблениями. Публика смеялась, учителя в недоумении переговаривались. Не смеялся, и не удивлялся только Эйбл. Он лишь следил за реакцией отца, с чьим взглядом стоило только пересечься, как началась настоящая буря.       — Всё, довольно, — наконец, сорвался с места Бьюкенен и направился к сцене.       Гнев так бушевал в нём, что Кейси это придало смелости перестать читать. Он скомкал лист с текстом и смущённый, раскрасневшийся сообщил:       — Должно быть, кто-то, хочу признать, удачно пошутил надо мной. Стоя тут, хочу попросить прощения и у нашего всеми уважаемого мистера Бьюкенена, которого я подвёл.       В глазах учителя погасло пламя.       — Не переживайте, Мэнсон, благо, вам хватило ума перестать читать этот абсурд, — улыбнулся Бьюкенен и положил руку на плечо ученика. Толпа в унисон гулко, сдавленно посмеялась. — А подвёл меня лишь тот, — учительский мягкий взгляд, полный противоречий устремился в гущу толпы, найдя там единственное причастное лицо, — кто подбросил вам это сочинение.       Эйбл сглотнул слюну, протолкнув подступивший ком к горлу. Его всё больше тошнило от происходящего. Нет, такого просто не может быть! Так не бывает! Отец не мог вот так просто понять, что это был он! Или он хотел так думать? Или ему проще обвинить во всём его, родного сына?       Смотреть дальше выступления теперь было тошно, в особенности, потому что за сценой отец раз за разом перечитывал то эссе, то и дело, поглядывая на Эйба. Его последний взгляд оказался таким укоризненным, что оставаться там мальчик больше не смог. Расследование будет продолжаться, пока не найдут виновника, а его найдут, и тогда быть беде. Навряд репутация отца не пострадает, теперь Эйб жалел об этом больше, чем о положении Кейси. Хотя и его было жаль. Мэнсон даже не злился должным образом, не искал виновника. Он просто грустил, приняв этот случай, как должное.

***

      — Он дома? — раздалось гласно сразу после того, как щёлкнул замок входной двери.       — У себя, — тихо призналась мама, но Эйбл из своей комнаты всё слышал. Она уже знала о происшествии, и, видимо, знала вся школа.       Дверь с грохотом закрылась. Тяжёлые шаги, как в кошмаре стремительно набирали темп. Как они приближались, Эйбл слышал, и как скрипнули ступеньки, как мама окликнула отца:       — Том!       На секунду стало тихо, а затем снова топот и резкое, строгое, совсем несвойственное отцу:       — Не вмешивайся, Мари, прошу настоятельно.       Кишки скрутило, ещё чуть-чуть и Эйбла бы стошнило прямо на пол, но сердце остановилось на какое-то мгновение, когда дверь в его комнату резко открылась, и снова заколотилось, стоило узреть фигуру на пороге. Высокий силуэт отца в его учительской черной мантии, шляпой котелком в руках и тростью. Свет из коридора очерчивал его формы, только вот свеча в комнате Эйбла не была способна осветить лицо. Мальчик не видел всего спектра эмоций, и видеть не очень-то и хотел. Он посмотрел на отца в полуразвороте и снова отвернулся. Ему важно было тогда успокоить своё сердце, пока оно не вырвалось из груди.       — Скажешь, что это не ты? — строго спросил отец, низко, тихо, как позволила напряжённая челюсть, и сжатые губы.       — Если вам проще обвинить во всём меня...       — А я неправ?       Эйбл запнулся. Насупился, снова отвёл взгляд. С одной стороны обидно, что без расследования обвинили его, но с другой — ведь это и правда его рук дело.       — Мы не будем это обсуждать? — спросил Бьюкенен, потому что весь вид сына говорил о том, что он не намерен говорить о случившемся.       Короткая пауза. Ожидание. Так и не развернувшись к отцу, Эйбл опустил голову и покрутил ею из стороны в сторону.       — Что ж... — огорчённо прохрипел Бьюкенен и неловко прочистил горло. Он неспешно закрыл дверь, кинул на тумбочку котелок, одной рукой расстегнул мантию для удобства. А вот трость так и оставил во второй руке.       «Как удобно, — подумал Эйб, — всегда носить при себе орудие наказания». И хотя он всего один раз в жизни имел дело с тростью, даже зная, что отец тогда его и в полсилы не наказал, всё же это его не так напугало, как могло бы. Странно, но ему даже показалось, что это именно то, что должно было случиться. Может этого он и добивался?       Бьюкенен прошёл от двери до противоположной стены комнаты, где находился стол. Стоящий перед ним Эйбл даже тогда не повернулся к отцу лицом. Руководить его действиями не пришлось, мальчик и сам всё знал. И он не боялся, кажется. Волновался, злился, растерялся, но точно не боялся.       Развернувшись, Эйб уперся руками в стол, и тот под его ладонями тяжело скрипнул. Лопатки под свободной рубахой с широкими рукавами стали визуально больше. Каждый сустав на его пальцах побелел от напряжения. Он не просто опёрся, он вжался в этот стол, прогоняя отрицания. Слова отца, и его собственные эхом повторялись в голове. Лицо опущенное, плечи сгорблены, и в этой позе было больше отчаяния и безысходности, чем мальчишеского упрямства, которое так сильно руководило им в тот момент. Он ведь никогда с такой готовностью не принимал наказания, не позволял вот так просто приказать себе встать и ждать удара. Ведь, чтобы поймать его, раньше Бьюкенену и побегать доводилось, или словесно настоять на наказании. И хоть ему самому не приходились по вкусу такие методы, практиковать приходилось, как в школе, так и дома.       Отсутствие даже малого сопротивления, вместе с благодарностью, вызвало жалость. Но публичного унижения его и ученика Бьюкенен не мог простить. Он хотел было даже настоять на порке по обнаженному телу, только не смог переступить через принципы: наказание через унижение — это неправильно. Реакция Эйбла говорила за него больше, чем могла бы. Он признал вину, он знает, что поступил плохо, что унизил человека. Дело осталось за малым — за закреплением.       Чуть помедлив, Бьюкенен взял трость в другую руку. Потоптался на месте, приподнял её, собираясь замахнуться. Снова помедлил. Давненько ему не приходилось наказывать кого-то вот так, ещё и тростью. И когда это родное дитя.       Мысль предупредить об ударе или спросить о готовности пришла в голову на какую-то долю секунды позже, чем воспоминание о том позоре, который пережил Кейси, и что, в свою очередь, заставило руку замахнуться. Трость впечаталась в ткань штанов глухим ударом. Язычок пламеня над восковой свечой вздрогнул, чуть было не погас, и едва вернувшись в состояние покоя, снова затанцевал. Сбившееся дыхание Эйбла грозилось потушить свечу вовсе. И всё же она стойко продолжала освещать его лицо, напряжённые виски, сжатую челюсть. После второго удара он спешно убрал руки с поверхности стола, предпочтя обхватить его за края. Втянул воздух, переступил с ноги на ногу, снова выпрямился.       «Готов?» — подумал Бьюкенен, но снова не спросил. Замахнулся, и с внушительным свистом трость третий раз отскочила от плотного материала. И если бы он хоть как-то облегчал Эйблу его участь, может, он не издал бы тихий, тоненький, едва слышный стон. Он не хотел показывать, что ему больно, старался изо всех сил сдержаться, только все силы его уходили лишь на эти мысли. Упрямство не победило, он слишком юн, слишком непривыкший к таким крепким поркам. Уже на седьмом ударе в голове загудело из-за напряжения, и воздух в надутых щеках больше не помещался. Он резко выдохнул, локти согнулись, подобно подкосившимся коленям, не сдержи он их. Протяжный всхлип снова чуть не потушил свечу.       Удары посыпались чаще, и хотя они стали значительно слабее, отец не давал продышаться. Эйбл перестал считать, скривился в попытках сдержать слёзы, тихо поскуливая себе под нос. В такой атмосфере это, конечно же, не осталось неуслышанным, но может так было проще? И только, когда Эйб всё-таки потерял контроль, расслабил скулы и почувствовал, как по щекам стекают две плотные дорожки, понял, что всё это время проще было вот так.       Удар пятнадцатый? Двадцатый? Или уже больше? Тихое хныканье, плач почти шёпотом. Он жадно хватал воздух, подстраиваясь под частоту ударов.       — Аа-а! — коротко вырвалось через зубы, и Эйбл, не смущаясь такой своей реакции, снова сдавленно зарыдал, продолжая глотать слёзы.       Он не понял даже, что порка закончилась, что отец положил ему на спину руку, заглянул через плечо, чтобы убедиться в чём-то. Что всё в порядке? Или, что сделал ему достаточно больно? — Сделал, более, чем достаточно. Ещё до того, как пришёл воспитывать.       Звонок входной двери раздул, подобно одуванчику, скомканные мысли в разные стороны. Именно тогда Эйбл почувствовал руку отца. Но не то, как она его поглаживала по спине, а как она отстранилась от него; и как шаги отдалились, как скрипнула и снова закрылась дверь. А ещё почувствовал, что тишина имеет плоть. В момент своего господства она заключает в объятья, вместе со всей болью, не давая той отступить.