Неопровержимый факт

      — Кейси, рад тебя видеть, мальчик мой, — послышался с первого этажа тот самый добрый, радушный голос отца. — Идём в мой кабинет, я хочу поговорить с тобой. И прошу, только не расстраивайся из-за сочинения.       — Я стараюсь, сэр. Надеюсь, вы не так сильно огорчены, как я.       — Огорчился бы, будь в этом твоя провинность...       Голоса стихли, видимо Бьюкенен с учеником зашли в кабинет.       Вспотевшими руками Эйбл отлепился от стола. Красные полосы их внутренней части повторяли рельеф и формы предмета мебели. Дрожащими пальцами он потянулся к лицу, вытер слёзы, зализал собственным потом волосы. Теперь они завились тонкими, слипшимися прядями, совсем как у Кейси после купания в реке. Рубаха местами неприятно прилипла к телу. Ноги гудели, и стоило Эйбу переступить с одной на вторую, как кровь снова забурлила в них и стала кусать изнутри кожу. Теперь ниже спины болело всё, так сильно, что от этого нещадного разнообразия, на него снова нахлынули эмоции. Мальчик порывисто затушил свечу и опустился на пол. Колени ударились об пол, пострадавшее место пониже спины соприкоснулось в полом. И толку облегчать себе боль, если он всё-равно собирается заплакать?       Теперь Эйбл мог позволить себе заплакать в полголоса, согнуться, потереть ладонями глаза, щёки, чего не сделал бы при отце. Ему ведь даже показалось, что они смогут теперь поговорить, Эйб расскажет о своих чувствах, признается, попросит прощения. Но пришёл Кейси, а для сына порка — единственный знак внимания, который мистер Томас Бьюкенен может проявить. Но даже этого Эйблу показалось достаточно. Отцу не наплевать на него, на его поступки, становление. Пытался ли он поговорить бы с ним иначе? Порол бы так усердно? Он ведь даже на учеников своих так не расщедривается, потому что ненавидит эту часть своей работы. Сомнительный вывод, и очень внушительный.       Время в его комнате то замедлялось в моменты, когда он плакал, то бежало вперёд, когда силы заканчивались. Неравномерное его течение успокаивало, нужные мысли сами стали приходить в голову, ведь последствия уже его настигли, бояться нечего. И ведь ничего хорошего он не сделал, ничего не изменилось. Только теперь ему больно не только внутри, а это паршиво.       Стоило ему открыть дверь и ступить из тени комнаты в освещённый коридор, как воспалённые глаза с непривычки защипали. Ноги всё ещё гудели, руки бессильно потянулись к лицу растереть веки. Влага ушла, и только ресницы никак не спешили просохнуть, так и слиплись между собой.       — Эйбл? — пролетело нежно в тишине. Или это в его голове, наполненной гулом и голосами? — Милый, ты вышел.       Нет, точно не в голове. В комнате напротив возник силуэт мамы, которая мяла дрожащими пальцами какую-то старую тряпку. Она ступила навстречу из своей тени, и когда её лицо осветили те же лампы, что и мальчика, тот шум в голове стих. У него ведь и правда всё это время была мама. Мама, которая так его любила, даже зная его непростой характер, его недальновидность, слабости. Но она бы никогда не полюбила кого-то сильнее него, даже самого лучшего в школе Кейси Мэнсона.       Эйбл сразу заметил, что, несмотря на невозмутимый вид, ресницы её тоже обволокла влага, и они так же противно слиплись. Он замер, пронзая её взглядом, ища поддержки, сочувствия, любви... почему-то он повёл лицо в сторону, когда её нежная рука потянулась из темноты, чтобы лечь на его щеку. Неловкое прикосновение и мама отдёрнула ладонь.       Сказать чего-то друг другу так и не получилось. Эйбл насупился, какой-то неприсущий ему гнев поднялся откуда-то изнутри. Голоса с первого этажа становились громче по мере того, как он приближался к кабинету отца.       Из-за двери прозвенел смех.       — Вы неисправимый оптимист, сэр, — заметил Мэнсон.       — Я добьюсь справедливости для тебя, — голос отца звучал так, будто он даже не улыбался. — На следующей неделе выделим время на какой-то перемене и устроим во дворе твоё выступление.       — Я сгорю со стыда, сэр!       — Не сгоришь, и это не обсуждается. Чтобы не было так неловко, приглашу ещё кого-нибудь.       Нет, он так не сможет! Куда пропала вся его смелость? Где все те речи, которые он хотел высказать, идучи сюда? Эйбл почувствовал себя безоружным, одиноким. За него так никогда не будут бороться, не поставят на первое место, не похвалят. Что было гадать? Кейси уже, верно, знает, что эссе он подменил. Отец не солжёт любимчику. Перед Кейси лишь было неловко, нужно исправить хоть что-то. И Эйбл побежал исправлять.

***

      Вечер за интересной беседой с любимым учеником впервые показался Бьюкенену мукой. Он не тому юноше посвятил эти два часа, не Кейси должен был пить с ним чай и беседовать об успехах, делиться переживаниями. Мысли рассеивались всё чаще, ученика пришлось поторопить в общежитие, оправдавшись неблагоприятным самочувствием. Что уж придумывать, когда самочувствие действительно стало подводить? Нарастающее чувство вины уже не прерывалось самоубеждающими доводами.       Нет, он не должен был так срываться. Быть может по другой причине, но не из-за Кейси, ведь именно из-за внимания к нему сын пошёл на такой низкий поступок. Будь это невинная шалость, порыв юношеской натуры, невыплеснутые эмоции... да что угодно, что граничило бы с необдуманным поступком. Тут же всё наоборот — бунт! Жест протеста, красная тряпка, в конце концов. Эйбл кричал: «Эй, я здесь! Увидьте меня!» Ведь вряд ли он желал кому-то навредить, испортить жизнь, унизить. Нет, его сын не такой. И ведь понятно, что Эйбл знал: он будет пойман. Отец точно узнает, что это его рук дело. Факты на лицо: уйти раньше с ужина из-за непонятного домашнего задания, бесцеремонно попасться у сумки Кейси, почерк (Эйбл, наверняка, написал бы лучше, не желай он попасться).       Дверь кабинета хлопнула за Бьюкененом, и его тяжёлые шаги перекочевали на второй этаж их жилища. Там было темно и до жути тихо. Ветер за окнами набирал силу, изредка толкая тонкие ветви в стекла. Они с неприятным скрипом скребли по окнам и стенам, а затем снова невидимые потоки натягивали их в другую сторону. И так несчитанное количество раз, пока в голове не всплыли неприятные параллели.       Не настойчивый стук. Тишина в ответ.       — Эйбл, — мягко позвал Бьюкенен. — Я войду?       Тишина.       — Эйб?       Противно скрипнула дверь, но темнота внутри комнаты оказалась такой же угнетающей, как и за нею. Только ветер задувал через щель приоткрытого окна своё тоскливое «У-у, у-ууу». Свет небесных тел и уличных фонарей, словно маяк, указывал на пустую постель. Словно стыдил, ткнул носом в допустимую ошибку, как исправление красными чернилами с кричащим замечанием. А он ведь всё ещё не переодел свою учительскую форму. И теперь всё это казалось абсурдом, но внутри всё ещё клевали чайки.       В гостевой также никого не оказалось, и в общем кабинете. И в детской, и ванная была открытой. На первом этаже возилась экономка, да и света ламп и свечей там было достаточно, чтобы заключить тот факт, что Эйбла нигде нет.       Пришлось снова подняться по лестницам, и ещё раз, заглянуть на чердак. Мантия уже изрядно начинала раздражать, и даже в расстегнутом виде, её подол мешал свободно поднимать ноги. Немного лишний вес и возраст тоже играли роль, конечно, но не так сильно. Желание найти сына наполняло энергией.       Холл на втором этаже, куда вернулся Бьюкенен, потонул в синеве ночного неба. Из большого центрального окна был виден весь двор учительского квартала. За ним и общественной площадью стоял главный кампус, куда каждое утро приходилось идти в среднем по десять минут.       Беседки у домиков пустовали, в окнах уже почти не горел свет. Это позволило обратить внимание, что снизу отдаёт желтым оттенком. В окне летнего кабинета в небольшой пристройке танцевала свеча.       Сорваться бы с места и побежать туда, но Бьюкенен застыл. Собираясь с силами, завел за спину руки, выпрямился. Обычно он так делает, когда злиться, негодует, но тогда он испытывал всё это к себе. Он ведь и не придумал толком, что говорить сыну, поиски отвлекли от дела. Он отошёл от окна, помедлив, прочистил горло.       — Ты не думал, почему он это сделал? — вдруг прозвучало за спиной.       Бьюкенен вздрогнул и посмотрел через плечо. Жена стояла в дверном проёме.       — Это моя вина, я знаю, — снова отвернулся он.       — Ему важно твоё внимание, Том. Для него получить от тебя наказание — отрада. Он не хотел делать плохо, он хотел, чтобы ты его заметил.       Бьюкенен вздохнул, так и не глядя за спину. Посмотрел в ночное небо, затем снова вгляделся в жёлтое свечение. Он должен пойти, это правильно, по справедливости. Если придется поругать, он поругает снова, если просить прощения — попросит.       Дорогой до кабинета, Бьюкенен чуть было не передумал, и всё-таки пересилил это желание избежать разговора.       Эйбл не испугался, когда дверь открылась, как сидел за столом спиной, так и остался. В отражении окна увидел отца, отложил перо, встал. Догорающая свеча тускло отбросила тень от конверта. Две такие же нечёткие руки запечатали его.       Холодность в движениях совсем не выдавала дискомфорт, который Эйб испытывал. А ведь порка для него не самое привычное наказание. Должно быть, помимо того, что ему, наверняка, до одури неприятно сидеть, с обидчиком говорить ему также нестерпимо.       И не глядя на все эти факторы, Эйбл подошёл к отцу и протянул ему руку с конвертом. И пусть до этого он вслух не признал свою вину, теперь он это сделал.       — Это эссе Кейси. Можете отдать ему, мне ни к чему мешать его успехам. Он хороший.       Бьюкенен не удивился, и всё-таки растерялся. Он не ждал, что с этого всё начнется. А может так даже проще? Он остался при входе, пока сын вернулся к столу, чтобы убрать за собой вещи. Сказал в спину:       — Я не сказал, что это был ты.       Эйбл удивлённо вскинул голову, обернулся.       — У меня было время подумать о том, что случилось, и мне стоит извиниться перед тобой. Мне не стоило тебя наказывать таким образом. Знай, что мне жаль.       «Жаль?» — подумал Эйб, но смолчал.       — Тебе кажется, что мальчики значат для меня больше, чем ты, но это не так. Просто знай это. Есть вещи очевидные, и этот факт — один из таких вещей.       Неловкая пауза ничем не прервалась. Эйбл слишком устал, чтобы радоваться этим словам. Может он и радовался, только не почувствовал этого так, как представлял себе. Факт — может, он и был фактом всё это время? Может он всё это время знал, что отец любит его больше, что его холодность — лишь привычка, характер, неразвитый навык отцовства? Он бы хоть трижды по три повторил эти слова, но Эйбл застыл. Хотел ли он теперь объятий, тепла? Нет, он получил их через слова, почувствовал как закон: его любят. Он сын Томаса Бьюкенена. Не Кейси, не кто-либо иной. Он! И это не оказалось чудной новостью.       Бумага со стола и футляр с перьями оказались в объятиях Эйбла, прижатые к его помятой рубахе. Стало неловко просто так стоять и ничего не делать. Бьюкенен подумал подойти и обнять сына, но помедлил с этим, главным образом потому, что делал это не так уж и часто, чтобы просто взять и прижать к себе мальчика. Вместо того он покрутил в руках конверт, и как-то вопросительно улыбнулся.       — Наверное, лучше будет, если утром Кейси найдет конверт у себя на парте. И да... — добавил он, сделав шаг в длинный коридор. — На следующем мероприятии, если пожелаешь, можешь тоже зачитать эссе. У тебя отличный слог, даже когда пишешь чепуху. А после, мы проведем с тобой семейный вечер. Обещаю, что после выступлений посвящу тебе время.       «Время покажет», — сердито и как-то намеренно безразлично подумал Эйбл, пока шаги отца отдалялись. И тем не менее, в груди у него что-то ёкнуло, и хоть уголки губ его так и остались в невозмутимом положении, глаза отчего-то улыбнулись.