Трудно быть

      Идти в одиночку в бой против целого строя вооруженных до нечищенных зубов всадников Святого Ордена показалось бы довольно глупой идеей, если бы кровавая пелена не застилала Антону глаза. И он не думал о последствиях, когда бросился на противника с кипящим яростью сердцем и ненавистью, с презрением ко всему Арканару.       «Пусть я умру в сражении, — сцепив зубы и сжав кулаки, решился Антон, — я слишком долго удерживался от того, чтобы уничтожить этот гнилостный народ, и своим терпением заслужил последний бой».       Бой действительно должен был выдаться последний. На стороне Святого Ордена сражалась сотня солдат, на стороне Антона — он один, и навыки боя XXII века. Даже при простейших вычислениях на калькуляторе в сумме получалась гибель Антона.       — Не убивать! Приказ! — рявкнул самый крупный всадник, и крик этот пробудил ещё больше ненависти в Антоне.       Нападали со всех сторон, благо не стреляли, чем подарили ему драгоценные минуты для передышки между ударами. Били в грудь, в спину, кололи копьями, пытаясь содрать кольчугу, тыкали кинжалами, оставляя царапины на открытых участках кожи. Слышались тяжелые вздохи, и удары сыпались, не прекращаясь.       Антон бил и бил кулаками — мечи уже отобрали самые смелые всадники — лбом разбил одному низкому всаднику нос, лягался, бил коленом в живот более высоким противникам, продираясь сквозь завесу из потных тел прямиком к Веселой Башне. Перед глазами плясали разноцветные точки, и только дьявольский лик его врага дона Рэбы, который с мрачной ухмылкой наблюдал за Антоном с остроконечной верхушки башни.       Навстречу пригоняло все больше и больше всадников, снаряженных сетями, которые опускались на него чаще, чем капли дождя, и Антон неизбежно попался в ловушку. Его повалили, затянули верёвки на руках и ногах и общими усилиями подняли вверх, грубо положив поперек седла, как мешок с картошкой.       Он лежал на смердящем коне и смотрел на закатное солнце и кроваво-красное небо, силясь разорвать веревки, разгрызть зубами — единственным оружием, бывшим в наличии — или хотя бы откусить зловонный кусочек от сидящего в паре сантиметров всадника. Ничего не удалось: сеть держала на совесть, и Антон всю дорогу провел в напряженном ожидании и мрачном разглядывании темнеющего, как его душа, неба.       Когда Антона сняли с коня и презрительно кинули на пол богато обставленной комнаты, там уже сидели пять широкоплечих мужиков. Двое держали арбалеты, а остальные трое — наручные мечи.       Стоял запах плесени и перегоревшего масла. На грубо сколоченном столе: оплывшая свеча в медном подсвечнике, глиняная кружка со следами вина и потрёпанные книги с засаленными углами. В углу — грубо сколоченный стол, пара стульев. Справа — огромная кровать с дюжиной мелких подушек, а слева — бархатная портьера коричневого цвета. Ничего в убранстве комнаты не намекало на пыточную или долговременное заключение.       Четверо мужиков молча сняли сеть, взяли в крепкую хватку по одной конечности Антона и перенесли на стул по команде пятого: «Переместить!», усадив и связав руки новой веревкой за спинкой. Все манипуляции были кончены, и мужики быстро удалились из комнаты, оставив Антона наедине с разумом, пульсирующим от злости.       Конечно же, первым делом он подумал, что окружившие его всадники — идиоты, и эти пять мужиков тоже — привязывать к стулу пленника крайне ненадежно — и, почуяв в этом идиотизме долгожданную возможность побега, Антон зашатался из стороны в сторону, натирая руки о веревки. Стул, однако, остался неподвижен.       «Прикрутили», — с досадой подумал он, и решил экономить силы в ожидании организатора похищения. Ждать пришлось недолго, и вскоре из-за портьеры показалась знакомая морда гения посредственности, оказавшегося не столь заурядным.       Дон Рэба собственной персоной предстал перед ним при полном параде: в пурпурной мантии, расшитой золотыми нитями, кожаных поручах, золоченых туфлях и атласном изумрудном костюме. Антон же представлял собой жалкое зрелище: в порванной одежде, со следами от побоев и бесчисленными синяками. С царапинами на теле, с растрепанными пыльными волосами и связанными за спиной руками он казался жалким даже самому себе.       Пока дон не начал говорить.       — Расслабься, — бросил тот будто ненавязчиво, стягивая с рук поручи и намеренно не одаривая Антона взглядом, — я не собираюсь тебя убивать.       — Вот спасибо, — прошипел Антон, отчаянно натягивая веревку. Та упорно не желала натягиваться. «Их что, из стали делают?» — ругался он про себя, но попыток не бросал.       — Ты должен быть мне благодарен, — улыбался дон, кивая, — я спас тебя.       — О, значит, спас? — откуда-то в Антоне нашлись силы язвить. — Связать и бросить человека привязанным ко стулу — действительно спасение в Арканарском стиле. И с какой поры мы перешли на «ты», много неуважаемый дон Рэба? С тех пор, как под вашим руководством было разрушено то немногое светлое, что оставалось от народа Арканара?       Дон укоризненно помотал головой.       — В тебе говорит злость, Антон. Я все понимаю, влюбленный волк — уже не хищник, — хихикнул он, — но я действительно спас тебя. Разве ты не собирался принять последний бой? — Рэба медленно подходил ближе, и с каждым его словом по спине Антона ползли противные мурашки. — Очень самонадеянно и глупо, мой мальчик. Я думал, ты выше низменных привязанностей.       — Так ты знал?! Всё это время? — зашипел Антон, извиваясь на стуле, словно уж, готовый ужалить.       — Ты всё ещё не узнаёшь меня? — дон Рэба устало присел на кровать справа от Антона и начал расстегивать пуговицы на костюме, скидывая мантию на пол. — Я помогу.       На пол упала атласная рубашка, затем штаны. Антон в странной прострации наблюдал, как дон оголяется, и даже не вскрикнул, когда тот стал демонстративно отрывать куски плоти от своего живота, а затем и от лица. С каждым увесистым шматом его фигура изменялась, приобретая отдаленно знакомые очертания.       Когда дон кончил, его было не узнать: на кровати уже сидел жилистый мужчина со смуглым скуластым лицом, глаза поменяли цвет, появилась родинка над правой бровью. Тут Антон вспомнил его. Пять лет назад по дороге в Икающий лес он заметил юношу, всего в грязи и несущего за спиной потрепанную котомку. Вага Колесо уже заносил над беднягой топор, готовясь разрубить напополам, а Антон среагировал быстрее и успел перехватить оружие. Тогда он был наивен и глуп, и оставил незнакомца ночевать. Наутро проснулся с опустошенным кошельком и лаконичной запиской в нем на русском языке: «Однажды я отплачу Вам, благородный дон».       — Отплатил, так отплатил, — мрачно заметил Антон, нахмурившись, — лучше бы оставил меня и мой дом в покое. Я тебе жизнь подарил, а ты мне — это?! Если бы я знал, чем все обернется — клянусь святым Микой, я бы сам отдал тебя Ваге Колесу. Пусть бы вырезал твое жалкое сердце и повесил на ворота Арканара!       — Меня списали с участия в Эксперименте, — Рэба спокойно продолжал, не стесняясь наготы, терпеливо объясняя, — думали, что я умер в плену у Ваги Колеса. Оставили умирать, — он скривился, — Свои. А ты, незнакомец из ниоткуда, не зная, что я русский, спас, накормил и обещал защиту. И тогда я поклялся защитить тебя в ответ.       — Ты сумасшедший, — Антон поморщился и покрутил бы пальцем у виска, если бы не онемевшие связанные руки, — себя сначала защити. Потому что я поклялся убить тебя.       — Как ты не видишь, — не слушал его Рэба, — мы ничем не отличаемся. Ну, кроме клятв, — он усмехнулся, и Антону захотелось взвыть, — мы оба сотрудничаем с разбойниками. Оба презираем глупый королевский двор и презренный Арканарский народ. Оба запачкали руки кровью. Мы должны держаться вместе.       — Я вижу, что ты бредишь. Я никогда не буду даже стоять рядом с тобой. Даже если ты бросишь меня в самую отдаленную камеру — я найду способ выбраться и перережу тебе глотку. И буду смеяться, глядя, как ты захлебываешься в своей крысиной крови.       Рэба лишь нежно смотрел на Антона, будто на неразумное дитя, и сладко улыбался.       «Я позабочусь о тебе, — думал он, не торопясь надевая костюм обратно рядом с закипающим Антоном, — ненависть пройдет. Всё пройдет».       Хотя слепую ненависть Антона и плевки в лицо казалось тяжело принять, никто не говорил, что будет легко. Рэба был готов нести ответственность за них двоих и вытерпеть всё, что Антон выкинет.       Однако кое в чём дон его превосходил. На стороне Рэбы работало время и терпение. На стороне Антона не осталось ничего. Только выжженное поле.       Ничего. Никто не говорил, что быть богом легко.