Чёртов Каннибал Лео.

Они шли долго — сначала по заросшему просёлку, потом по тропе, которую лес старался поглотить: хвоя, прутья папоротника, старые шишки, скользкие от сырости. Туман всё ещё висел над землёй, но где-то в глубине света просыпалось утро: неяркое, разбавленное серой водой небес. Временами между стволов проскакивали силуэты гор, чёрные гребни, похожие на зубья старого грифа. Река куда-то звенила под ними, и её звук — то быстрый звон, то тяжёлый гул — делал дорогу короче, потому что его хотелось слушать, а не думать. Дом показался неожиданно, как будто вырос из мха и камня точно там, где он всегда и стоял. Он лежал в небольшой ложбине, полузакрытый кольцом леса: сзади его охраняли склоны, справа — обрыв, за которым падал поток в реку, слева — дорожка, едва заметная, уходившая в чащу. Короткая древесная перемычка над ручьём делала место почти островом; подход был только с одной стороны — и это давало ощущение заповедности, уединённости. Внешне дом был стар — но не совсем разрушен. Кирпичи в нижней части фундамента сохранили серую, поросшую мхом прочность; деревянный верхний ярус просел, и обшивка отслоилась кусками, оставляя видимыми грубые балки каркаса. Крыша не была целой: в ней зияли несколько провалов, через которые собрались и держались дикие травы, а кое-где в трубу проваливалась лоза. Крыльцо накренилось, ступени прогнулись, перила частично сгнили — но палатник, видевший много чего, сказал бы: «не настолько, чтобы его не починить». Для двух людей, которые хотели быть вне глаз и вне забот, это был скорее плюс: дом жил собственной историей, а не соседской заботой. Запах — самый верный показатель состояния — говорил многое ещё до того, как они переступили порог. Ветер приносил резкие нотки влажного дерева, старого дыма, немного земли и травы, чуть-чуть тонкой, сухой кислинки старого яблока. Здесь жили времена: в углублениях порога виднелись набитые слоями листья; в щелях ступеней — вмятины от сапог прежних хозяев. Неймар провёл рукой по косяку; на ладони остались сухие полосы — соль и пыль. Окна были частично заколочены, частично — просто стекла с трещинами. через них свет заливал комнаты рванными полосами. Первый этаж — там, куда они сунули фонари — оказался низким и широким: старая печь в углу с чёрной аркой, стол, два стула. Под занавесками, которые больше напоминали рваные паруса, прятались полки с бутылками, крыжовником и толстым слоем пыли. Кто-то когда-то здесь жил не спонтанно: на одной из полок сохранился семейный альбом, страницы которого выцветали от времени — чёткие, улыбающиеся лица, затем пустота. На стенах — следы от картин и полосы старых обоев, которые то и дело отпадали, оставляя под собой слой потускневшей ткани. В углу — лестница на второй этаж, скрипучая, узкая, ведущая в спальни и чердак. Полы прогибались умеренно, не так, чтобы провалиться, но достаточно, чтобы при каждом шаге слышался характерный «ах». Между досками в некоторых местах пробивались тонкие ростки, как будто сама земля пыталась заговорить. В воздухе лежал тонкий запах меда и шерсти — от старых покрывал и от того, что, похоже, здесь забрели когда-то животные. Повсюду — отпечатки жизни, давно не стираемые. С хозяйственной части они нашли маленькую кладовку и дверь в холодный подпол. Подвал оказался сухим и холодным: каменные стены, полки, старые гвозди, жалкая остаточная солома. Здесь было безопасно — не потому, что замков не было, а потому что место хранит секреты в своей прохладе. Рядом — крошечная летняя кухня и полуразрушенный сарай, где ещё можно было приютить инструменты и штабель дров. Возле сарая — колодец, пластиковая обвязка которого давно износилась, но вода в нём звенела, как в старинных сказках. Для тех, кто хочет обособиться, наличие колодца, подсобки и места для огня — практически святое. Снаружи дом окружали остатки сада: несколько облезлых яблонь, вросшие в землю фасоли, и, ближе к реке, заросли кустов ежевики. От былая дорожка к дороге теперь вела только тропинка — следы от шин тут не видели лет, может, десяток. Но тишина и плотная зелень делали своё: здесь не пройдёт случайный путник. Горы не были близко, но вид на их силуэты обеспечивал ощущение «вдали от мира»: утром они поднимались холодными ставнями, а вечером — горели рябью заката. Река, извивавшаяся у подножия, была достаточна чтобы отвести запахи, и достаточно полноводна, чтобы быть постоянным источником воды и звуков — это был природный «шумосниматель»: никто из прохожих не вынесет звука их жизни далеко. Неймар вгляделся в каждую деталь: чердак с отверстиями в крыше выглядел как склад для их планов — тёплое, сухое место для хранения; печь в гостиной — как центр, вокруг которого можно собирать вещи и людей; подпол — хранилище и убежище, куда можно спрятать вещи в случае опасности. Лео наблюдал его наблюдение и говорил тихо, с тем спокойствием, что было свойственно ему: «Здесь никто не будет искать нас по списку адресов. Здесь нас можно спрятать в истории дома». Они обследовали комнату за комнатой. В спальне на втором этаже нашли старую постельную раму с рваными матрасами, а в шкафу — несколько покрытых мухами костюмов. В глубине чердака — старые доски с выцарапанными на них буквами, возможно, детскими, и полузатоптавшая медвежья лапа. В панелях стыков были тонкие отверстия, отлично подходящие для вентиляции, но также и для следов — маленьких дыма следа, оставленного кем-то давным-давно. Всё это говорило о том, что дом жил. И не стал пуст, чтобы исчезнуть — он просто ждал новых рук. Их выбор — не только про уединение. Дом был практически отрезан от ближайших дорог, но дорога в город была не настолько далека, чтобы полностью лишить их возможностей — как раз то, что нужно: можно периодически выбираться, но в повседневности — быть вне внимания. Здесь были и места, откуда наблюдать за тем, кто подойдёт: окно в северную сторону выходило на тропинку, у реки — небольшой выступ над водой, с которого можно было контролировать подход. Зимой горы поставят барьер стужей и снега, летом — плотную зелёную маску. Ночь, когда они остались там впервые, показала дом иначе: лампочка, которую нащупал Лео, бросила круг слабого жёлтого света, печь в гостиной говорила о домашнем тепле, а за оконной щелью река шептала: «молчание». Они сделали маленький очаг, приволокли несколько старых покрывал, закрыли наиболее прогнившие проёмы досками — не идеально, но достаточно. Лео сидел у окна с видом на реку, в ладонях у него болтался старый блокнот; Неймар же вытирал руки о штаны, наблюдая за игрой огня. В этот момент дом перестал быть просто зданием — он стал их пространством. Они знали, что придётся что-то менять, подкреплять, возможно, отремонтировать крышу, починить печь, укрепить порог. Но всё это были земные, понятные задачи — те, которые могли заполнить дни и дать форму их присутствию. Главное же было другое: дом был настолько полузаброшенным, чтобы никто не пожалел о его исчезновении, и настолько целым, чтобы не стать ловушкой. Он стоял у реки, у гор, в глубине леса — и казался созданным для того, чтобы там начать заново, чего бы это «заново» ни значило для них двоих. Внутри дом пахнул прошлым, словно в нём заперли не только воздух, но и саму память. Этот запах был плотным: смесь старого дыма, сырого дерева, прелой бумаги и едва заметной сладости — может, от засохшего варенья, забытых яблок или меда в щелях. Свет проникал внутрь с трудом, рвался узкими клиньями через трещины в досках и разбитые окна, выхватывая из полумрака отдельные детали, будто полароидные снимки. Гостиная была первой, куда они вошли. Потолок низкий, с тёмными балками, на которых висели высохшие пауки и куски паутины, похожие на клочья седых волос. В углу стояла массивная кирпичная печь с зияющей чёрной пастью топки, в которой когда-то горел огонь, а теперь жила прохлада и запах сажи. Перед печью лежал потрёпанный коврик, на котором древесная стружка перемешалась с мышиным помётом. Стол с облупленной поверхностью и двумя разными по высоте стульями держался на честном слове. На стене — кривой, почти опавший календарь за 1994 год, пожелтевший, но всё ещё с видимыми цифрами. Кухня напоминала маленький бункер для забытой войны: у стены — раковина с треснувшей эмалью, из крана сочилась тонкая ржавая струйка, будто сама вода боялась сюда попасть. На полках — банки с мутными жидкостями и засахаренными фруктами, покрытые пылью, а рядом — пустые бутылки, каждая с налётом зелёного стеклянного инея. В углу под окном — старый железный чайник, внутри которого плескалось немного застоявшейся воды, отдающей ржавчиной. Лестница на второй этаж была узкой и скрипучей. Каждый шаг отзывался по дому, словно в старом деревянном сердце что-то хрустело. Перила почти обломились, местами их заменяли просто прибитые к стене доски. Спальни наверху были заброшены, но не пусты. В одной — ржавая кровать с прогнутой сеткой и матрасом, который выглядел, как спящий под пледом человек. У стены — маленький столик, на котором лежали стопкой старые газеты, потемневшие, ломкие от времени. В другой — шкаф, одна дверца которого отвалилась и стояла в углу, а на дне лежали две детские туфельки, аккуратно поставленные носками вперёд. Чердак оказался полутёмным и пахнул сухими травами. Сквозь дыры в крыше падали косые лучи света, выхватывая брошенные чемоданы, картонные коробки и старую куклу с пустыми глазницами, у которой не хватало половины лица. Подпол был каменный, прохладный, со сводчатым потолком. Там стояли полки, на которых сохранились ржавые банки, несколько мешков с почерневшим зерном и старые, почти сгнившие ящики. Здесь было тихо и сухо, словно сам дом хотел, чтобы именно это место сохранилось нетронутым. Всё внутри выглядело так, будто люди ушли в спешке, оставив вещи там, где они были в момент их ухода. Дом будто ждал кого-то, кто снова наполнит его жизнью… или чем-то другим, тёмным и вечным. Лео стоял близко, слишком близко, так, что Неймар ощущал каждую неровность его дыхания, каждый чуть уловимый запах — смесь сырого дерева из дома, прохладного ночного воздуха и чего-то, что было только у Лео, чего-то опасного. В полумраке комнаты его глаза блестели, словно две капли ртути. Он смотрел прямо в Неймара, не мигая, и в этом взгляде было всё: вызов, притяжение, безумие и холодная, тягучая власть. — Лео… — выдохнул Неймар, но не успел ничего добавить. Лео наклонился — медленно, почти лениво, как хищник, которому некуда спешить. Его пальцы, холодные и сильные, коснулись подбородка Неймара, приподняли его лицо. И прежде чем Неймар успел понять, что происходит, губы Лео сомкнулись на его губах. Поцелуй был не нежным, а требовательным, резким, почти хищным. Он будто забирал из Неймара воздух, вытягивал из него остатки воли, оставляя лишь странное чувство покорности и горячее, болезненное волнение. Сердце колотилось так, что в ушах звенело, а руки непроизвольно дрогнули, будто хотелось и оттолкнуть, и прижаться сильнее. В этот момент в доме словно всё стихло — скрип половиц, далёкий шум ветра, даже ночные насекомые замерли. Только стук двух сердец, да вкус этого поцелуя, где смешивалась соль пота, тень крови и что-то обжигающе притягательное. Когда Лео отстранился, в его глазах мелькнула почти невидимая тень улыбки. Он сказал тихо, но так, что каждое слово пронзило Неймара: — Теперь ты мой. Неймар всё ещё стоял, будто прибитый к полу. Губы горели, дыхание сбивалось, в голове звенело, а слова путались, как нити в узле. — Я… — он сглотнул, чувствуя, что голос дрожит, — Лео… что… что ты только что?.. Лео не спешил отвечать. Он откинулся на спинку старого стула у стены, облокотился на колено и продолжал смотреть — спокойно, холодно, так, будто наблюдал за реакцией подопытного. — Я забрал то, что и так всегда было моим, — произнёс он тихо, но в этом тоне не было ни грамма шутки. — Просто ты слишком долго этого не понимал. — Но… я… — Неймар запнулся, стараясь не отводить взгляд, хотя внутри всё требовало отвернуться, спрятаться от этого сверлящего взгляда. — Мы… мы же… это… — Это то, что мы есть, — перебил Лео, чуть наклонив голову. — Мы не люди, Ней. Мы две части одной болезни. И теперь мы в одном доме. Без цепей. Без надзора. Только мы и мир, который скоро забудет, что он нас знал. Неймар почувствовал, как у него холодеют пальцы. В груди мешалось всё: странное тепло от этих слов, липкий страх и то самое чувство, которое он боялся признать даже самому себе с их первой встречи в больнице — влечение. — Лео… — почти шёпотом произнёс он. — Почему я? Лео поднялся, подошёл вплотную, его тень закрыла собой тусклый свет из окна. — Потому что только ты смотришь на меня и видишь не чудовище. А я — не вижу чудовище в тебе. Только художника. Неймар не знал, что ответить. Он только ощутил, как этот момент стал чем-то вроде клятвы. Не сказанной вслух, но запертой между ними в тяжёлом воздухе старого дома. — Ты любишь меня, Лео?…— взгляд парня уязвимый, румянец, выдавший его смущение, на его щеках. Лео замер на мгновение, как будто этот вопрос задел его сильнее, чем любая угроза или удар. Он стоял напротив Неймара, почти касаясь его, и смотрел так пристально, что Неймару казалось — он видит его насквозь, до самых глубоких, потайных трещин. — Люблю?.. — Лео медленно повторил, будто пробуя слово на вкус, словно оно было редким вином, которое он давно не пил. — Ней, я не умею любить так, как это делают люди. Он сделал шаг ближе, так, что между ними уже не оставалось воздуха, и его голос стал тише, почти интимным. — Но если ты думаешь о любви как о желании забрать кого-то себе, вырезать из него всё лишнее и оставить только ту часть, что принадлежит тебе… тогда да. Я люблю тебя. Неймар сглотнул. В груди что-то сжалось, но не от страха — от того, что в этих словах было больше правды, чем он готов был принять. Его щёки горели, взгляд метался, но в то же время он не мог оторваться от Лео. — Я… я, наверное… тоже… — выдохнул он, и эти слова были почти признанием, почти сдачей. Лео чуть усмехнулся, но не насмешливо, а так, как улыбаются, когда получают долгожданный ответ. Его пальцы легко коснулись щеки Неймара, скользнули по линии челюсти. — Тогда мы будем вместе. Всегда. Даже если весь мир будет гнить под нашими ногами. В этот момент где-то в глубине дома снова послышался шум реки за стенами и далёкий треск веток. Но внутри — была тишина, замкнутая между двумя людьми, которые уже перестали искать спасение. Старая стена, пахнущая сыростью и временем, холодила спину Неймара, но тепло, исходящее от Лео, накрывало с головой, будто глухой, вязкий туман. Лео прижал его так, что Неймар чувствовал — ни на шаг не сдвинется, даже если захочет. Его ладони — сильные, уверенные, немного шершавые — бродили по его телу, скользя вдоль линии ребер, обрисовывая каждый изгиб, словно он запоминал его на ощупь. Губы Лео касались его кожи — сначала едва, как пробный штрих кисти по холсту, а потом всё глубже, смелее, оставляя на плечах и шее горячие, влажные следы. От каждого прикосновения по телу Неймара бежали дрожащие волны, и он уже не был уверен, где заканчивается страх и начинается что-то другое, опасно притягательное. — Лео… — голос Неймара дрогнул, в нём смешались и растерянность, и странное, сладкое томление. — Что… что ты делаешь?.. Лео оторвался на секунду, его губы всё ещё оставались слишком близко к коже, дыхание обжигало. Взгляд — прямой, хищный, тёмный. — Я создаю, — произнёс он тихо, как будто объяснял очевидное. — Рисую тебя, но без красок. Только руками. Только зубами. Неймар чувствовал, что должен сказать что-то ещё, но слова застревали в горле. Весь мир за пределами этих рук, этой стены, этих губ будто перестал существовать. Лео медленно, почти лениво, словно смакуя каждое мгновение, прижался к нему сильнее. Пальцы скользнули вниз по бокам, сжали бёдра Неймара так, что тот едва сдержал дрожь. Губы вновь нашли его шею, но теперь поцелуи стали глубже, резче — с лёгким укусом, который оставлял тёплую пульсирующую боль. Неймар задыхался. Каждый вдох давался с трудом, и он чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, сливаясь с этим опасно близким присутствием. Лео, не отрываясь, выдохнул прямо в кожу: — Слышишь, как ты дрожишь? Это музыка. Его руки двинулись выше, пальцы легко прошлись по линии шеи, затем медленно, почти нарочито обвили её, придавая мгновению оттенок угрозы. Неймар вскинул взгляд, их глаза встретились, и в этом взгляде было всё — и страх, и странное, запретное влечение, которое он уже не мог отрицать. — Лео… — выдохнул он, но не сделал попытки оттолкнуть. — Ты мой, — тихо произнёс Лео, словно ставя печать. — И это не изменится, даже если весь этот дом рухнет. Он отпустил шею, но тут же снова прижал Неймара к стене, так что доски жалобно скрипнули. Поцелуи вернулись на его ключицы, а руки продолжали бродить по телу, то ласково, то резко, как будто Лео проверял, сколько ещё тот сможет выдержать, прежде чем окончательно потеряет контроль. Всё вокруг стёрлось — остались только они, запах старого дерева, тихий плеск реки за окном и глухой стук сердца, который теперь, казалось, бился в унисон с чужим. Лео наклонился ближе, его дыхание ложилось на губы Неймара теплыми волнами. Голос был тихим, но в нем звучала уверенность и неприкрытая страсть. — Хочешь… я трахну тебя, мой мальчик? — прошептал он, при этом пальцы чуть сильнее сжали талию Неймара, удерживая его у старой стены. Неймар застыл на мгновение, охваченный смешанным вихрем эмоций — страх, волнение, желание и растерянность сливались в одно. Его глаза широко раскрылись, и румянец на щеках стал ярче. — Лео… — выдохнул он, голос дрожал, — я… я не знаю, что сказать… Лео улыбнулся — загадочно, почти по-детски игриво, но в этом взгляде горело что-то глубокое и непреклонное. — Не надо слов, — мягко сказал он, — просто доверься мне. Он снова прижался губами к шее Неймара, и мир вокруг будто перестал существовать, растворяясь в едином пульсе их тел и желаний. Лео опустил взгляд на Неймара, его глаза горели неумолимой страстью, словно пламя, способное сжечь всё на своём пути. Голос стал ниже, бархатистым, почти шепотом, но в каждом слове звучала сила и искушение. — Разве ты не хочешь почувствовать меня в себе?.. — произнёс он, не отрываясь, пальцы медленно скользнули вдоль шеи Неймара, затем спустились к его плечам, будто призывая сдаться этому безумному порыву. Неймар стоял, словно загипнотизированный, сердце билось так громко, что казалось, слышит его даже Лео. Глаза его метались — страх и желание переплетались в сумрачном танце. — Я… — начал было он, но слова застряли, растворившись в жаре, что заполнил всё вокруг. Лео улыбнулся, его губы коснулись мочки уха, дыхание стало горячим, едва различимым. — Позволь мне показать тебе, что значит быть вместе по-настоящему. Без страха. Без сожалений. Старая стена под ними казалась свидетелем чего-то запретного и в то же время прекрасного, словно сама тьма наконец обрела своё отражение в этом мгновении. Лео заговорил с едва сдерживаемым жаром, его голос прорезался сквозь тишину комнаты, словно раскалённое лезвие, которое разрезало всю осторожность Неймара. — Блядь, Неймар, — прошептал он, едва касаясь губами горячей кожи на шее, — ты творишь со мной что-то такое… Но я хочу трахнуть тебя. Прошу… дай мне… Его руки обвили талию Неймара, притягивая к себе ближе, чтобы тот почувствовал каждый стук его сердца, каждое вздохновение, наполненное жаждой и ожиданием. Взгляд Лео был глубоким и жгучим, словно в нём отражалась вся страсть и безумие, накопленные за долгие дни и ночи в этих стенах. Неймар стоял, охваченный вихрем эмоций — растерянность боролась с желанием, страх — с притягательной силой момента. Он чувствовал, как мир сужается до дыхания Лео, до прикосновений, до горячих губ, что манили и пугали одновременно. — Лео… — выдохнул он, голос дрожал, — я… я хочу, но боюсь… Лео улыбнулся, нежно и в то же время уверенно. — Страх — это просто ещё одна грань удовольствия. Позволь мне провести тебя через неё. И с этими словами он снова коснулся губами кожи Неймара, словно обещая, что даже в этом безумии они найдут друг друга. Лео приблизился так близко, что дыхание его стало ощущаться на губах Неймара — тёплое, тяжёлое, проникновенное. Взгляд его был как будто проникающим сквозь кожу, читая каждую тайну, каждую трещинку в душе. — Ты отдашься мне, Неймар? — прошептал он, голос был одновременно мягким и требовательным, словно приглашая в запретный танец, от которого невозможно отказаться. Неймар почувствовал, как его сердце бешено забилось, смешивая страх и желание в бесконечный водоворот. Он смотрел в глаза Лео — холодные, уверенные, притягательные — и понимал: это не просто вопрос. Это судьба, которую он не мог отвергнуть. — Если это то, чего ты хочешь… — голос Неймара был едва слышен, но в нём звучала решимость и трепет одновременно. — Я… я отдамся тебе. Лео улыбнулся, его руки нежно обвили талию Неймара, а губы нашли родные линии на шее, оставляя следы, которые говорили больше всяких слов. В этот момент мир вокруг словно замер, уступая место их единству — хрупкому, опасному и безумно прекрасному.