Чёртов Каннибал Лео.

Первые дни после того, как металлическая заслонка опустилась между ними, были похожи на затянувшийся вдох, который нельзя выдохнуть. Неймар сидел на полу своей белой мягкой комнаты, слушая гул коридора и царапанье собственной затылочной кости о стену, когда прислонялся слишком сильно. Но самое невыносимое — тишина оттуда, из соседней палаты. Он не слышал голоса Лео, но знал, что он там. Чувствовал. Точно так же, как чувствовал, когда демоны прятались в углах комнаты — только это было не пугающее, а тянущее, как запах хлеба, когда голоден. На третий день Неймар начал искать способ «достучаться». Сначала — ногами по полу. Три коротких удара, пауза, два длинных. Ответ пришёл не сразу, но пришёл — еле слышный, как шёпот через сон: два коротких, два длинных. Это стало их языком. Днём, когда мимо проходили санитары, они молчали. А ночью, в редкие минуты, когда коридор пустел, они обменивались фразами в стуках. Иногда — просто «ты там?». Иногда — истории, уместившиеся в десять ударов, где каждое слово было на вес крови. На шестой день Неймар услышал, как Лео начал «рисовать» на стене — медленно, ногтями, оставляя длинные шорохи. Неймар догадался: линии совпадали с ритмом, который они использовали. Он подполз ближе к своему куску стены и стал царапать в ответ. Через пару недель между их камерами, через бетон, пролегла целая сеть «звуковых тоннелей» — короткие шорохи, удары, ритмы. Персонал думал, что это просто бредовые привычки пациентов, но каждый звук был сообщением. И всё это время демоны не возвращались. Будто их отпугивала эта тишина, наполненная только их двоих. Будто они знали: если они вернутся, их место займёт не страх, а нечто куда сильнее и опаснее. И вот однажды ночью Лео тихо «простучал»: Нашёл способ. Дверь. Через вентиляцию. Эти слова, переданные всего шестью ударами и тремя длинными шорохами, ударили по Неймару сильнее любого демонического шёпота, что он слышал в жизни. Ночь была вязкой, как густой сироп. В коридоре за стеной стояла тишина, нарушаемая лишь редким щелчком старого лампового светильника. Неймар лежал на боку, лицом к стене, через которую он чувствовал тепло Лео — не физическое, а то странное, что пробирает изнутри, как ток. Он ждал. И вот — шорох. Три коротких, два длинных. Он уже знал: это «готов?». Неймар поднялся на колени, склонился к стене, и кончиками ногтей вывел в ответ: «да». Дальше последовала серия ритмов, медленных, как пульс у спящего зверя: Лео описывал вентиляционную решётку в верхней части своей палаты. Санитары считали её «декоративной», мол, там давно замурован воздуховод. Но Лео знал — в психушке ничего не бывает «декоративным» без причины. — Видел, куда ведёт? — простучал Неймар. — В коридор между блоками. Оттуда — в подсобку. Там нет камер. Неймар сидел, вжавшись в стену, и представлял каждую деталь, о которой говорил Лео. Представлял до того, что белые стены его палаты растворялись, а на их месте вставала тёмная, узкая труба, пахнущая ржавчиной и пылью. Они начали тренироваться. Каждую ночь Неймар, стягивая себя в смирительной рубашке, имитировал движение локтями, чтобы «пролезать» в узкое пространство. Лео учился снимать с решётки ржавые болты, пользуясь тем, что один из них чуть расшатался. Для этого он раз за разом царапал их ногтем, пока металл не начал крошиться. Дни тянулись мучительно долго. Санитары ничего не замечали, но Неймар ловил себя на том, что начинает смотреть на них иначе — как на декорации, которые можно будет обойти, как на фигуры в шахматах, что Лео переставит в нужный момент. И всё это время демоны не приходили. Не шептали, не дразнили, не звали. Словно они чувствовали: здесь, между этими двумя стенами, рождается нечто, что даже им не под силу контролировать. В одну из ночей Лео «простучал» ритм, который Неймар уже ждал с нетерпением: «Почти готово. Скоро.» И в этот миг Неймар понял, что дни, месяцы, может, даже годы — всё это теперь неважно. Важно только то, что однажды ночью эта стена перестанет быть преградой. И тогда начнётся их настоящее искусство. Коридор был тёмным и длинным, как горло спящего чудовища. Слабый свет ламп догорал под потолком, а тень казалась вязкой, почти осязаемой. Лео открыл дверь подсобки бесшумно, как будто она сама хотела, чтобы её открыли. Он вышел первым — движение точное, выверенное, и замер у стены. Неймар, следуя за ним, ощущал, как с каждым шагом его охватывает странное чувство — не страха, не радости… а чего-то вроде торжественного ожидания, будто впереди их ждёт не побег, а премьера спектакля. — Сюда, — Лео повёл его вдоль стены, избегая пятен света от редких ламп. Его глаза то и дело скользили к повороту в коридоре. И вот — тихий звук, словно кто-то черпнул ложкой кофе из кружки. Постовой действительно ушёл. Лео посмотрел на Неймара. — Готов? Неймар кивнул, и они почти бегом пересекли открытую зону и проскользнули в технический проход, ведущий к западному крылу. Там, в тишине, они остановились. Перед ними была дверь с кодовым замком, но панель свисала на проводах — следы старого ремонта. Лео достал из ящика для инструментов отвёртку, которую прихватил в подсобке, и за считанные секунды снял крышку. Пальцы его двигались так уверенно, будто он делал это сотни раз. Щёлк. Замок отозвался тихим шипением, дверь поддалась. Внутри был пустой коридор блоков для особо опасных. Белые стены, двери с маленькими окошками, за которыми кто-то шептал, кто-то тихо стонал, а кто-то — смеялся, глухо и безумно. — Здесь… — Лео остановился, повернувшись к Неймару, — всё начиналось для меня.— Он говорил спокойно, но в его голосе звучало что-то тёмное, как тень в углу комнаты. — Здесь я понял, что одиночка бессилен. А вместе… — он сделал шаг ближе, и их лица оказались на расстоянии дыхания, — вместе мы можем сделать всё. Неймар почувствовал, как эти слова глубоко проникают внутрь, как тихое наваждение. В этот миг он понял: это не просто побег. Это — подготовка к тому, что они будут творить, и психушка станет их мастерской, пока двери окончательно не откроются наружу. Коридор западного крыла тянулся, как кишка мёртвого зверя, и тишина здесь была иной — вязкой, пропитанной чем-то древним, что лежало глубже, чем страх. Лео шёл первым, его шаги были мягкими, словно он скользил по полу. Неймар двигался за ним, чувствуя, как в груди нарастает дрожь предвкушения, а в висках стучит ритм, будто кто-то медленно бьёт палочками по барабану. Они остановились перед дверью с табличкой: “Д-р К. Штольц”. Неймар заметил, как пальцы Лео чуть дрогнули, но не от страха — от сладкого воспоминания. — Этот ублюдок, — тихо сказал Лео, почти шёпотом. — Он любил ломать не кости… а людей. Он знал, что нельзя меня тронуть, пока камеры смотрят, но… — его губы дрогнули в холодной усмешке, — теперь камер нет. Неймар кивнул, и что-то внутри него щёлкнуло. Демоны не шептали. Им здесь не было места. Это — их с Лео территория. Лео постучал, мягко, вежливо. — Войдите, — раздался сонный голос. Дверь открылась, и врач, ещё не успевший понять, что перед ним пациенты, а не санитары, замер. В этот миг Лео толкнул его внутрь, и дверь захлопнулась. Врач попытался что-то сказать, но Неймар уже закрыл ему рот ладонью. Лео достал из-за пояса отвёртку — та же, что вскрыла кодовую дверь, — и провёл ею по щеке врача, медленно, едва касаясь кожи. — Сегодня мы займёмся анатомией, доктор, — произнёс он ровно. — Но не так, как вы привыкли. Они начали работать молча, почти как художники, сосредоточенные на холсте. Неймар держал его, чувствуя, как сопротивление в руках постепенно ослабевает, а Лео… Лео резал — не спеша, будто каждый разрез должен был лечь в определённую линию. Через несколько минут доктор уже не был человеком в привычном смысле. Его тело было изогнуто, перекручено, суставы вывернуты под неестественными углами, кожа в некоторых местах отодвинута, словно ткань. Лео достал из шкафа проволоку и начал сшивать части тела в странную, нелепую, но почему-то пугающе симметричную позу. — Он всегда любил смотреть на свои творения, — тихо сказал Лео, вешая тело на крюк, вбитый прямо в дверную раму. — Теперь пусть посмотрит на себя. Неймар стоял, не мигая, глядя на то, что получилось. — Это… красиво, — выдохнул он, чувствуя, как в животе распускается чёрный цветок восторга. Лео посмотрел на него, и в этот миг между ними больше не было психушки, стен или замков. Было только искусство. Их искусство. Ночной обход всегда был сонной рутиной — тянущийся, как старый бинт, и такой же серый. Санитар Хольгер шёл по коридору, держа в руках фонарик, луч которого лениво скользил по белым дверям. Он уже думал о том, как вернётся в постовую, нальёт себе чай и дождётся утренней пересменки. И вдруг… что-то задело его обоняние. Запах — густой, металлический, с примесью чего-то сладковато-гнилого. Он знал этот запах, но всегда надеялся, что не встретит его вживую. Он сделал пару шагов вперёд, и луч фонарика наткнулся на дверь с табличкой “Д-р К. Штольц”. Дверь была приоткрыта. — Доктор? — неуверенно позвал он. Ответа не было. Он толкнул дверь, и она скрипнула, открываясь… Фонарик выхватил из темноты это. Тело доктора висело на крюке, вбитом прямо в дверную раму, в позе, от которой у Хольгера подогнулись колени. Суставы вывернуты так, что казалось — перед ним не человек, а восковая фигура, собранная с ошибками. Лицо застыло в выражении не крика, а странной, ужасающе-широкой улыбки — как будто его при жизни заставили радоваться тому, что с ним делают. Живот был аккуратно вскрыт, и из него тянулась проволока, соединяющая внутренности в причудливый узор, похожий на спираль. На груди была приколота табличка: “Теперь мы доктора”. Хольгер отшатнулся, сдавленно вскрикнул и уронил фонарик. Луч упал на пол, выхватив из тьмы… тени. Две тени. Лео и Неймар стояли в углу, в глубокой темноте, так неподвижно, что их можно было принять за статуи. Но глаза… глаза блестели. — Нравится? — тихо спросил Лео. Голос был ровный, почти вежливый, но в нём была хищная насмешка. — Это для тебя. Хольгер сделал шаг назад, но наткнулся на дверь. В ту же секунду Неймар рванулся вперёд, как будто пружина выстрелила из глубины его тела, и хлопок двери заглушил его крик. Коридор взорвался хаосом так, словно в белые стены вбили заряд взрывчатки. Сначала был один глухой удар, будто что-то тяжёлое упало на пол. Потом — крик. Резкий, истеричный, вырванный из горла санитара, которого уже не было видно. Где-то в другом крыле кто-то забил тревогу. Двери палат захлопывались, ключи лязгали в замках. Голоса множились, налезали друг на друга, и всё это превращалось в какофонию страха. Лео и Неймар шли по коридору так, будто вокруг ничего не происходило. Они двигались размеренно, плечом к плечу, и в этой неспешности была особая угроза — как у людей, которые точно знают, что их никто не остановит. — Видишь? — тихо сказал Лео, слегка склонив голову к Неймару. — Паника — это самый универсальный инструмент. Ты бросаешь её в толпу, и она сама всё разрывает в клочья. В дальнем конце коридора показались два санитара, один с электрошокером, другой с резиновыми наручниками. Их лица были бледны, руки дрожали. — Стоять! — выкрикнул один, но его голос сорвался на хрип. Неймар повернул голову к Лео. — Мы сделаем из них… скульптуру? — в его голосе не было насмешки, только странная, голодная нежность. Лео слегка улыбнулся, и в этой улыбке было согласие. Они разошлись, словно репетировали этот манёвр всю жизнь: Неймар обошёл первого по дуге, а Лео остался лицом к лицу со вторым. Всё заняло секунды — удар по горлу, резкий захват запястья, вывих, хруст… Тела санитара и его коллеги уже были в их руках. В соседнем подсобном помещении они «работали» молча. Лео натягивал резиновые наручники на вывернутые руки, соединяя их так, что казалось — двое держатся за плечи в странном, болезненном танце. Неймар же использовал бинты, чтобы перевязать их головы вместе, лицом к лицу. Когда они закончили, два мёртвых тела стояли, опираясь друг на друга, как уродливые сиамские близнецы, спаянные в последнем, вечном объятии. Лео вытер руки о халат одного из них и сказал. — Искусство должно оставаться в памяти. Даже если память будет короткой. Где-то вдалеке уже слышались сирены. Неймар посмотрел на Лео, и в его глазах не было ни страха, ни сомнения — только странная, горькая радость. — Пойдём, — сказал Лео. — Это только первый акт. Сирены резали тишину ночи, как ржавое лезвие, и их вой становился всё ближе, глуша даже крики пациентов. В окнах узкого коридора начали мелькать красно-синие вспышки. Белые стены дрожали от отблесков, превращаясь то в кровавые, то в мертвенно-синие. Лео и Неймар уже знали — у них есть минуты, не больше. Но в этих минутах они успеют превратить приближение полиции в ещё один спектакль. — Ты займёшься светом, — тихо сказал Лео. — Я — сценой. Неймар кивнул и исчез в тёмном углу, где находился щиток освещения. Пара резких движений — и свет во всём крыле мигнул, а затем погас, оставив лишь редкие аварийные лампы, тусклые, как старые свечи. Лео тем временем вернулся к телам двух «сиамских близнецов» и аккуратно усадил их в кресло у стены, так, чтобы они «смотрели» прямо на дверь. Между их переплетёнными телами он вложил медицинскую пилу, а на колени положил папку с историей болезни… самого главврача, убитого несколькими днями ранее. Затем он достал из кармана маркер и нацарапал на папке: “Ваш диагноз — страх”. Дальше — финальный штрих. На полу, от дверного проёма до кресла, он рассыпал осколки зеркала, которое нашёл в процедурной. В тусклом свете они выглядели как лужи застывшей ртути. — Готово, — сказал Лео, отходя в тень. — Смотри, и запоминай реакцию. Это часть искусства. Неймар, весь в полумраке, облизнул губы и встал рядом. Дверь коридора распахнулась. Первые два полицейских ворвались внутрь, лучи фонарей выстрелили в темноту. Свет поймал зеркальные осколки на полу — и на мгновение показалось, что это кровь, стекающая к их ногам. — Что за чёрт… — начал один, но замолчал, когда их лучи добрались до кресла. Они замерли. Перед ними сидели «близнецы», пустыми глазами глядя в никуда, с пилой между тел, с папкой в руках. Из-за тени и странной посадки казалось, будто они всё ещё живы… и просто ждут, когда гости подойдут ближе. Пока полицейские медленно приближались, из глубины коридора, из темноты, тонко и тихо начал раздаваться смех. Нечеловеческий, прерывистый, но… тёплый. Почти радостный. Они не успели среагировать. Из-за поворота, скользнув по стене, в них метнулся Неймар с осколком зеркала в руках, а следом — Лео, быстрый, как нож в темноте. Коридор, узкий и душный, превратился в хищную пасть, готовую сомкнуться на вошедших. Первый полицейский — молодой, с испуганными глазами — даже не успел понять, что смех идёт со всех сторон, отражаясь от стен, пока что-то острое не врезалось ему в шею. Неймар, быстрый, как рваное дыхание, полоснул осколком зеркала сбоку, оставив рваную, блестящую в тусклом свете рану. Второй, старший и массивный, успел поднять фонарик и выхватить оружие, но Лео шагнул в его сторону так близко, что тот просто не успел выстрелить. Лёгкий, точный поворот запястья — и пистолет уже в руках Лео. Выстрел раздался почти сразу, но не в Неймара или кого-то ещё — пуля вошла в живот третьего полицейского, который стоял в дверях. — Держи его, — тихо бросил Лео, и Неймар, всё ещё с лицом, искажённым безумным восторгом, схватил первого за волосы, повалил на колени. Теперь всё было похоже на странный, извращённый танец: фонарик второго полицейского катился по полу, луч метался по осколкам зеркала, делая так, что казалось — всё вокруг залито кровью, хотя в действительности она струилась только из тел. Лео и Неймар работали без слов, как будто у них был заранее отрепетированный план. Первого полицейского они усадили лицом к лицу с третьим, мёртвым, и крепко примотали скотчем их рты друг к другу, так что казалось, будто они целуются. Второму, ещё живому, но уже теряющему сознание, Лео аккуратно, почти нежно, согнул руки и зафиксировал их так, что пальцы впились в шею первого, словно тот его душил. И когда они отступили, получилось новое «произведение» — трое мужчин, скрюченных в странной, почти интимной позе, замершие в вечном моменте насилия и близости одновременно. Неймар отступил на пару шагов и, тяжело дыша, произнёс: — Они… будто… одна плоть. — И одна смерть, — спокойно закончил Лео. Где-то далеко раздались тяжёлые шаги и крики — в психушку вошли ещё группы. Но Лео посмотрел на Неймара с тем холодным спокойствием, что всегда означало только одно: спектакль ещё не окончен. Они действовали быстро, но в каждом движении была своя эстетика — как у художника, который знает, что время на мазок ограничено, но каждая линия должна быть точной. Коридор, ведущий от их крыла психушки к выходу, превратился в длинный холст. По пути встречались двери в процедурные, кладовки, кабинеты — и каждая из них вскоре стала рамой для новой «картины». Первым делом они вытащили тела «сиамских близнецов» и поставили их в начале коридора — как приглашение войти в галерею. Фонари мёртвых полицейских они направили так, чтобы тёплый жёлтый свет падал на окровавленные лица, создавая иллюзию спокойствия. Дальше — маленькая процедурная, где лежал связанный охранник. Лео взял в руки медицинские крючки, те самые, что использовали для фиксации костей при сложных операциях, и подвесил его за рёбра к потолку. Неймар, едва сдерживая дрожь в руках, нарисовал на его груди кровью слово: «PAIN». — Это… заглавие, — сказал он, и Лео даже слегка улыбнулся. Чуть дальше — ещё один офицер, пойманный в темноте. Они усадили его на стул, зафиксировали руки и ноги бинтами, а в рот вставили фонарик, чтобы тот светил изнутри, освещая его собственную глотку. Зубы и кровь в свете лампы выглядели, как ржавые ножи. Демоны молчали. Даже в их сознании, где всегда кто-то нашёптывал, царила странная тишина. Как будто это место теперь принадлежало только им двоим. — Мы закончим у выхода, — произнёс Лео, поднимая окровавленные перчатки, которые нашёл в одной из комнат. У главного выхода они нашли ещё двоих — из группы подкрепления. Не было ни криков, ни борьбы: внезапный удар по голове, резкий поворот ножа — и всё. Они уложили их так, чтобы их тела лежали крестом, а руки были вытянуты к потолку. Неймар закрепил между ладонями старый ржавый ключ от какого-то кабинета. — Это… — Неймар глубоко вдохнул, — наша подпись. Когда работа была завершена, коридор напоминал не психиатрическое отделение, а тёмный зал современного арт-центра. Мёртвые фигуры, блики от фонарей, осколки зеркал, запах крови и металла — всё это сливалось в одну сюрреалистическую, чудовищную гармонию. И только где-то вдалеке раздавались приближающиеся тяжёлые шаги и крики. Но Лео и Неймар стояли рядом, не спеша, как два художника, которые успели закончить полотно ровно к приходу критиков. — Они не поймут… — тихо сказал Неймар. — Нам и не нужно, чтобы они понимали, — ответил Лео. — Искусство — не для них. И они двинулись вперёд, навстречу крикам и свету, как актёры, выходящие на финальный поклон. Коридор встретил спецназ густым, тяжёлым запахом — смесью крови, дезинфекции и чего-то ещё сладковато-гнилого, от чего сразу начинало подташнивать даже самых закалённых. Сапоги хрустели осколками стекла, и каждый шаг отдавался в глухих, почти гробовых стенах. Первый боец, вынырнув из тени лестничного пролёта, резко поднял автомат, но палец застыл на спусковом крючке: прямо перед ними, в начале коридора, стояли двое. Точнее — то, что некогда было двумя. Тела полицейских, обезглавленные и вновь соединённые в нелепое, болезненно точное подобие человеческой симметрии, будто склеенные художником, которому плевать на анатомию, но важен сам образ. Их лица застыли в жутких полуулыбках, губы рассечены до ушей, глаза остекленели. — …Блядь… — выдохнул один из бойцов, в голосе дрогнула непрошеная нотка страха. Дальше — хуже. В процедурной они подняли головы — и все разом отшатнулись. Из потолка, на хирургических крюках, покачивалось тело охранника. Кожа на груди аккуратно разрезана, рёбра раздвинуты, а прямо на раскрытой грудной клетке коряво выведено “PAIN” — не краской, а свежей, густой кровью. Тело слегка покачивалось, как маятник, скрипя металлом в местах крепления. — Какого… — один из молодых бойцов резко отвернулся, рванул фильтр маски, чтобы выдохнуть, и согнулся, подавляя рвотный позыв. Они прошли дальше. На стуле, у стены, сидел ещё один человек. Голова запрокинута, рот широко раскрыт, и внутри — яркий свет. Маленький фонарик, зажатый в щеке, освещал внутреннюю темноту рта так, что зубы и кровавые нити слизистой выглядели, как жуткие лезвия мясорубки. — Это… галерея… — пробормотал один из старших, и в его голосе прозвучало не столько удивление, сколько непонимание, как если бы он оказался внутри сна психопата. Но кульминация ждала у выхода. На полу лежали два тела, сложенные крестом, руки вытянуты к потолку, в ладонях зажат ржавый ключ. С потолка над ними свисала лента из разрезанной униформы, а вокруг — круг из медицинских инструментов, втыкающихся в пол, словно обрамление. В отряде повисла тяжёлая тишина. Даже командир, с двадцатилетним стажем, не смог сразу подобрать слова. Он просто тихо сказал: — Чисто. Их здесь нет. Но все понимали, что слово «чисто» к этому месту не имеет никакого отношения. Внутри каждого, под панцирем брони и привычки к смертям, начинало зреть осознание: это не просто побег. Это — манифест. Подпись. И где бы они сейчас ни были, они будут продолжать. Вдалеке, на ветру, хлопнула дверь, и отряд замер. Но звук быстро стих, и стало ясно — они опоздали. Лео и Неймар были уже далеко. Туман стлался по земле, словно пытаясь скрыть от мира дорогу, по которой шли двое. Лео и Неймар двигались молча, но их шаги были синхронны, будто они уже давно ходят вместе так — плечо к плечу, два силуэта в сером мраке под утренним небом. Они вышли к старому железнодорожному мосту. Рельсы давно заржавели, шпалы вросли в землю, а под ними темнела бездонная, тихая река. Сюда редко кто заходил — слишком далеко от города, слишком тихо. Идеальное место для тех, кто не хочет, чтобы их видели. Лео присел на рельс, достал из внутреннего кармана смятый блокнот и лист бумаги. Его пальцы были испачканы чем-то бурым — ещё свежим, тёплым. — Знаешь, — сказал он спокойно, не глядя на Неймара, — эта тишина… она как чистое полотно. На нём можно создать что-то… особенное. Неймар не отводил от него глаз. В нём уже давно смешались страх, восхищение и жажда. — И кто будет нашей первой… картиной? — спросил он, и в его голосе не было дрожи. Лео поднял взгляд и еле заметно улыбнулся уголками губ. — Тот, кто нас ищет. Он кивнул в сторону — и Неймар обернулся. На склоне, вдалеке, в просветах тумана виднелись два фонарика. Кто-то шёл по их следам. Два силуэта. Двое охотников. — Они сами идут к нам, — прошептал Лео, вставая. — Не будем же мы разочаровывать гостей. Туман сгущался, обволакивая мост, и теперь свет фонариков стал размытым, тусклым. Всё вокруг словно замедлилось. Лео и Неймар двинулись вперёд, в белое марево, как два хищника, которые уже знают, каким будет их «искусство»… Двое охотников приближались медленно, осторожно ступая по мокрым шпалам. Их дыхание было слышно в тумане — резкое, настороженное, готовое в любую секунду сорваться на крик команды. Но Лео и Неймар уже стояли рядом с опорой моста, скрытые в белой завесе. Туман обволакивал их тела, оставляя лишь силуэты, и в этой полупрозрачной дымке они выглядели так, будто сами являются частью ночного мифа, которого не может быть в реальности. — Смотри, — шепнул Лео, чуть склонив голову, — как красиво свет фонариков режет туман. Неймар кивнул, крепче сжимая металлический штырь, найденный у старой шпалы. Его пальцы дрожали не от страха — от предвкушения. Когда первый преследователь вышел на середину моста, всё произошло беззвучно. Лео вышел из тумана справа, схватил его за горло и потянул вбок, к металлической ферме, пока Неймар сзади вонзал штырь между рёбер второго. Глухой удар, короткий стон — и снова тишина. Кровь на мокрых досках быстро растекалась, смешиваясь с каплями дождя. — Теперь… — Лео присел рядом с телами, и его голос стал тихим, почти интимным. — Мы создадим симметрию. Он заставил Неймара перетащить трупы к самому краю моста, туда, где река шумела внизу. Там они положили их спинами друг к другу, а затем — с хирургической аккуратностью — прорезали кожу на плечах и бёдрах, сшив их тонкой металлической проволокой, найденной в брошенном ящике. Получилась фигура, которая на расстоянии напоминала человека с четырьмя руками и ногами, но при близком взгляде сразу было ясно — это двое, объединённые в один изломанный силуэт. Лео закрыл им глаза, но оставил рты широко раскрытыми, в каждый вложив по маленькому фонарику. Свет внутри мёртвых лиц делал их улыбки жуткими, почти клоунскими. А затем он достал из кармана кусок ткани, испачканной кровью, и написал на металлической опоре моста одно слово: “SOON”. — Пусть знают, что это приглашение, — сказал Лео, отходя на шаг, чтобы любоваться. — А мы будем ждать следующего акта. Туман всё так же висел над рекой, скрывая их фигуры, когда они уходили. Через пару часов сюда придёт спецназ — и увидит не просто убийство. Они увидят подпись. Туман к тому времени стал ещё гуще, и спецназ двигался осторожно, почти на ощупь, лишь свет фонарей пробивал белую муть узкими конусами. Шаги по старым шпалам отдавались внизу глухим эхом, а в воздухе стоял тяжёлый запах сырости, железа… и чего-то медного, сладковатого. — Внимание, впереди… что-то есть, — подал сигнал один из бойцов, прищуриваясь сквозь забрало. Первым, что они увидели, был ржавый металлический каркас опоры моста с алой надписью. Буквы были выведены неровно, но так чётко, что их невозможно было перепутать: SOON. Подсветка фонаря заскользила дальше — и тогда из тумана выплыл силуэт. На первый взгляд — человек, стоящий на краю, слегка согнувшись, будто рассматривает реку. Но когда они подошли ближе, лучи фонарей вырвали из тумана детали — лишние руки, неестественные линии тела, зашитую проволокой плоть. — Мать твою… — выдохнул один из молодых бойцов, и его голос дрогнул, потеряв ту военную сухость, которой их учили. Двое, спаянные в уродливую симметрию, сидели спиной друг к другу, а их раскрытые рты светились жёлтым светом фонариков, превращая лица в демонические маски. От этого мёртвого «смеха» хотелось отвернуться, но взгляд цеплялся за него, как за кошмар, от которого нельзя проснуться. Один из опытных бойцов, капитан, снял шлем — он просто не смог дышать через фильтр, когда понял, что видит. — Это… предупреждение, — сказал он глухо. — Они играют с нами. Кто-то из бойцов стоял, вцепившись в автомат, и шептал себе под нос молитву. Другой — медленно повернулся в сторону тумана, будто опасаясь, что прямо сейчас из белой мглы выйдут эти двое. Но туман был пуст. Лишь река шумела внизу, а металлическая проволока тихо звенела от ветра, словно подчеркивая, что это — только первый акт.