Пора (не) исключить

Мир начинает разваливаться по кирпичику одним самым непримечательным, обыденным утром. Хотя поначалу кажется, что все идет достаточно неплохо. Когда Кацуки просыпается – как всегда первым, – он оставляет себе пару минут на то, чтобы поугорать над нелепым, забавным лицом спящего Деку, который пускает слюни на наволочку. Даже тянется за телефоном и делает пару снимков, лишь бы потом потроллить его этим. Шутка никогда не устареет. А после осторожно выбирается из-под тяжелой руки, привычно подпихивая вместо себя подушку, чтобы задрот не проснулся. Даже немного оскорбительно то, что этот прием действительно каждый, каждый гребаный раз срабатывает. Эй! Кацуки что, не отличим от какой-то там подушки, если тупого задрота так легко этим обмануть?! Самое время что-нибудь повзрывать от ярости! Ну… Или было бы самое время, оставайся он до сих пор все тем же неспособным контролировать свой гнев подростком, каким был когда-то. Но, увы, за прошедшие годы Кацуки вырос над собой, стал полноценной, самодостаточной, способной принимать здравые решения личностью – или еще какая унылая хрень в таком духе, – и больше не склонен попусту швыряться взрывами. Почти не склонен. Неважно. Но сейчас он все же только неслышно ворчит себе под нос и, так уж и быть, от взрывов воздерживается. До чего скучно быть взрослым иногда, никаких тебе неконтролируемых приступов ярости, Кацуки просто в ярости от этого! Смекаете иронию, а? Следом он тихо высказывает из комнаты, чтобы усилия по попытке выбраться из постели осторожно не прошли даром и все-таки Деку не разбудить. Что немного бессмысленно. Почему Кацуки вообще так с этим запаривается? Никаких невероятно сложных, травмирующих миссий или еще какого завала на работе у него в последние дни не случилось, спать вчера они завалились одновременно, после, хм, некоторых совместных физических нагрузок, от которых у Деку теперь россыпь следов на ключицах и шее, а у Кацуки приятно ноет поясница. Так что, раз уж он сам проснулся. То и Деку мог бы оторвать свою тощую задницу от кровати. Но этот тупой задрот вообще редко позволяет себе полноценно поспать, обычно его предел – это часов пять сна при самом оптимистичном раскладе, да и то после этого он зачастую принимается ныть, что мог бы потратить время на что-то более полезное. Чем просто вынуждает Кацуки раздраженно на него рявкать в попытке приучить этого идиотского ботаника к хоть какому-то подобию умения заботиться о самом себе. Пока что его попытки ни к чему толковому не приводят. Да Деку уже сдох бы, и не какой-то геройской трагичной смертью, а от недоедания и недосыпа, если бы в его жизни не было Кацуки! Благодарить на коленях должен, тупой задрот! Так что… Ладно уж, пусть себе спит. Может быть, в кои-то веки дотянет до приличествующих и адекватных восьми часов сна – если это вдруг произойдет, Кацуки ебучую вечеринку в честь такого устроит, блядь! Так что он отправляется умываться, затем идет на кухню готовить завтрак. Деку к плите у него обычно не подпускается – тот как-то раз, в очередном из своих дохрена благородных порывов, попытался что-то приготовить, и, ну, хорошо, что они оба про-герои, поэтому смогли предотвратить пожар, который мог бы распространиться на весь гребаный дом. Поэтому ему разрешается заходить на кухню только для того, чтобы поесть или попить. Или еще потрахаться с Кацуки на столешнице. Обычно он против того, чтобы ебать друг другу не только мозг на его гребаной кухне, где они, блядь, едят! Но… бывают исключения. Ладно, это уже другой разговор. Пока Кацуки расслабленно лавирует от одних поверхностей к другим, как всегда успокаиваемый самим процессом готовки, со стороны двери наконец слышатся знакомые шаркающие шаги. Вообще-то, Деку может быть абсолютно бесшумным, когда сам этого захочет, но в доме у них царит негласное правило о том, что они всегда издают какие-то звуки, пока перемещаются. Так-то у обоих геройские инстинкты обычно могут вычислить чужое присутствие и безо всяких звуков, а уж тем более присутствие друг друга. Вот только бывают моменты, когда оба настолько дохрена выжаты, настолько на взводе после миссий, что могут не распознать сразу, кто именно рядом, если подойти слишком тихо. А такое чревато попытками втрамбовать друг друга в стены. Если бы они жили в отдельном доме, то это раздражало бы только необходимостью постоянного гребаного ремонта. А вот если сквозь пробитый пол в чью-то квартиру влетит про-герой, чтобы, возможно, от мощи удара пробить собой еще один пол, и еще, и еще… в общем, картинка складывается так себе. Поэтому, да – никаких бесшумных подкрадываний. Бросив взгляд на часы, Кацуки недовольно цыкает – еле-еле наберется шесть часов, которые задрот наспал. Что, конечно, его личный рекорд, но до восьми часов все еще далековато. Ну, вечеринка отменяется. Вот и чудно, он терпеть не может всякие ебучие вечеринки, а уж тем более их устраивать. Когда Деку оказывается совсем близко, Кацуки вытягивает руку в сторону, безошибочно, не глядя находит его, сгребая в кулак ворот футболки, подтаскивает к себе – и поворачивает голову только для того, чтобы впечататься в его губы собственными для утреннего, типа, приветствия. Глубокого и грубоватого, потому что это Кацуки. У него и нежность – с привкусом грубости. Но учитывая, что еще несколько лет назад он вообще не считал себя на нежность способным, а если бы кто-то посмел обвинить его в такой соплежуйной херне, взорвал бы этому кому-то лицо – то задроту не на что жаловаться, блядь! В общем-то, он никогда и не жалуется. Сейчас не жалуется тоже, но… что-то идет не так. Это сходу чует про-геройская чуйка еще до того, как происходящее анализирует мозг – ну, или чуйка, настроенная конкретно на задрота, не суть. Вообще-то, Кацуки потянулся к нему не то чтобы осознанно – это просто механическое, привычное движение, потому что он уже толком не помнит времени, когда они так не делали, и без этого утро теперь какое-то неполноценное. Обычно Деку тут же с готовностью ему отвечает, и они моментально синхронизируются, находя общий ритм, за прошедшие годы настроившись друг на друга, кажется, на молекулярном уровне. Вот только на этот раз он вдруг застывает. Кажется, впервые с того момента, как это вообще стало частью их рутины. Губы под губами Кацуки – незнакомо неподвижные, никак на его действия не реагирующие, почти каменные даже при том, что остаются как всегда очень мягкими. А когда он, нахмурившись и ощутив неприятное давление внутри, уже собирается отстраниться, Деку еще и сам, первым упирается ладонью ему в грудную клетку и немного отшатывается, при этом осторожно отталкивая его. Без силы, со свойственным ему тактом – но отталкивая. Чего не делал уже… да никогда не делал с тех пор, как вот это все между ними началось! Какого. Хрена? Нахмурившись уже так, что может физически ощутить, как углубляется складка между бровей – Кацуки фокусируется на лице Деку, осознавая, что его обычная яркая, солнечная улыбка сейчас выглядит кривой, вымученной и фальшивой, а такого он вообще вспомнить не может. Этот задрот умеет искренне улыбаться толпе даже с дырой в боку, в полудохлом состоянии – а тут вдруг вот это. Грудину сжимает начинающим вскипать беспокойством, и из Кацуки вырывается резкое, грубое: – Что за нахрен происходит? – И тебе доброе утро, Каччан, – в ответ закатывает глаза Деку, и если бы Кацуки знал его похуже, может, и повелся бы на небрежность этого жеста – стоит признать, теперь тупой задрот куда лучше умеет контролировать и скрывать свои эмоции. Но это – перед другими людьми Только не перед самим Кацуки, который знаком с ним с тех пор, как они на горшок пешком ходили, и знает также хорошо, как и себя самого. Может быть, даже лучше. Помимо того, что улыбка у задрота так и остается слишком уж вымученной, у него еще и в глазах виднеется что-то напряженное и отстраненное, может, даже болезненное, поэтому, неа, Кацуки не собирается вестись на его дерьмо, не дождется. Пусть с этим обращается к кому-то другому, потупее. К Двумордому какому-нибудь, который готов послушно заглядывать ему в рот и восторженно ловить любые слова, веря во все, что ни нес бы трепливый рот Деку. – На вопрос отвечать собираешься? – еще грубее спрашивает Кацуки, отключая плиту – потому что не собирается рисковать завтраком, раз у них тут, походу, какие-то непонятные разборки намечаются на ебаном ровном месте. Еще ночью все было хорошо, и они радостно трахались, а поутру – вдруг такое. Что за нахуй? – Не представляю, о чем ты. Все замечательно, – наконец все-таки снисходит до ответа задрот, и это настолько очевидная ложь, что даже в голосе у него тоже появляется что-то фальшивое, как раз под стать этой гребаной искусственной улыбке, какие в его исполнении вообще никогда не были замечены – и Кацуки в раздражении скрипит зубами. Всколыхнувшееся внутри беспокойство планомерно нарастает, а вместе с ним нарастает и ярость, потому что ну вот такой уж он. Даже если и научился лучше контролировать гнев – все равно всякие раздражающие, неудобные эмоции, ну вроде какого-нибудь там гребаного беспокойства, продолжает перекрывать злостью, потому что это гораздо проще, чем чувствовать. Наверное, всегда будет вот таким. Тут уж ничего не поделаешь. Вновь злобно скрипнув зубами, но теперь погромче, так, чтобы тупой Деку точно услышал, Кацуки рвано кивает и едко кидает: – Отлично. Поверю, если докажешь, – после чего опять сгребает в охапку ворот футболки задрота, тащит его на себя, чтобы на этот раз уже по-настоящему грубо и злобно его засосать, потому что да какого хрена вообще… Но на этот раз еще до того, как успевает сократить расстояние между их лицами – оказывается остановлен знакомой твердой, исчерченной нитями шрамов рукой, которая упирается ему в грудную клетку. Хотя в этом движении нет реальной силы, лишь некоторая настойчивость, говорящая о серьезности и о том, что лучше не пытаться вновь приблизиться или станет только хуже – ощущается все равно куда хреновее, чем если бы Деку въебал ему по ребрами всеми ста процентами своей причуды. – Значит, говоришь, все замечательно, да? Трепло ты гребаное, Деку, – злобно скалится Кацуки, пытаясь скрыть то, насколько ему от чего-то такого тупого и неважного больно прилетело по диафрагме. Сам не понимания – а какого хрена вообще болит-то? – Может, я просто еще зубы не почистил, – обороняющимся тоном говорит Деку, но выглядит при этом так, будто и сам отлично осознает нелепость этой отмазки. – Да будто мы с тобой никогда не сосались в ситуациях и похуже, чем не чищенные зубы, – чуть не закатывает глаза Кацуки, и, расплывшись в насмешливом, мстительном оскале, продолжает: – Стоит ли мне напомнить, как в тот раз, сразу после мисси, когда мы оба были в пыли и крови, ты затолкал меня в гребаный сортир и… – Нет. Не стоит, – тут же обрывает его Деку, вот теперь, когда по щекам расползается румянец, а голос срывается в смущенный фальцет – куда больше напоминая самого себя. Правда, ситуацию в целом это не особенно спасает, так что Кацуки хмуро хмыкает. Вообще-то, ему тогда понравилось, и он бы не против повторить, чего никогда не скрывал. Уверен, что и задрот тоже был бы очень даже не против, но он, серьезный и уверенный про-герой, способный устрашать одним взглядом, все еще не в состоянии говорить о таком без того, чтобы превратиться в краснеющего заикающегося задрота. Что-то у Кацуки в диафрагме отзывается уколом нежности и от таких мыслей, и от самого вида этих разрумянившихся веснушчатых щек, но он моргает и отмахивается. Хрень какая-то. Тем более, что сейчас время злиться на гребаного Деку, а не какую-то там нежность к нему испытывать. – Так ты мне объяснишь наконец, что за нахуй? – хмуро спрашивает Кацуки, складывая руки на грудной клетке, когда чужая ладонь оттуда исчезает. – Или мне придется клещами все вытаскивать из твоего бесполезного… – Ладно. Думаю, нам действительно нужно поговорить. О. О, блядь. Вроде бы, это в каком-то смысле именно то, чего Кацуки и добивался. Но почему-то он ощущает, как от этой фразы, от самой формулировки, от того, что Деку перестает изображать даже фальшивую улыбку, вдруг становясь серьезным, пасмурным, даже будто бы грустным. Беспокойство только принимается нарастать. Что, пожалуй, обоснованно, потому что все это начинает попахивать каким-то грядущим разъебом. Мозг против его собственной воли тут же принимается вспоминать вчерашние события и судорожно перебирать их в попытке понять, что могло пойти не так, где именно он умудрился облажаться и каким долбаным образом сумел не заметить этого. Потому что так-то Кацуки, конечно, потрясающий и охренительный, но приходится признать, что, когда речь заходить о Деку, он склонен несколько… Проебываться, да. Снова и снова, раз за гребаным разом. Конечно, с того времени, когда они были детьми и подростками, Кацуки многое осознал, стал лучше – все еще пытается быть лучше, – раскаялся во всем, что тогда творил, даже прощения у Деку попросил. Потому что он теперь гребаный взрослый, который умеет не только признавать свои ошибки, но даже просить за них прощения. По крайней мере, перед теми, кто того стоит. А так уж вышло, что приходится признать – Деку определенно стоит. Но, хотя Кацуки правда пытается больше не становиться тем мудаком, которым был когда-то – он все еще остается взрывным, яростным, по-прежнему не особенно умеет выражать словами какие-нибудь там ебучие чувства, предпочитая поступки, и иногда может порывисто наговорить какой-нибудь хрени, которой на самом деле даже не думает. Обычно – как раз в адрес Деку. Потому что, каким-то образом, этот тупой задрот умудряется одновременно быть и тем человеком, который лучше всех способен успокоить яростные взрывы внутри Кацуки, и тем, который лучше всех умеет эти взрывы вызывать. Хрен знает, как у Деку это получается. Но – получается. Поэтому он не исключает возможность того, что действительно мог где-то облажаться и не заметить этого, но, как Кацуки не перебирает события прошедших суток, ничего такого отыскать не может. Сегодня у них обоих выходной – исключительный редчайший гребаный случай, который он планировал использовать по полной для них обоих, вместо чего напоролся прямо с утра на все это! А вчерашний день на работе выдался на удивление спокойным, всего несколько каких-то мелких статистов-недоантагонистов и еще куча раздражающей бумажной волокиты, но в целом ничего особенного и ничего сложного. Так что они оба вернулись домой достаточно расслабленные, на редкость не выжатые тяжелым днем и не завалившиеся тут же лицом в кровать, чтобы моментально отрубиться, как у них часто бывает. По итогу выдавшуюся им возможность они использовали… Продуктивно. Очень, очень продуктивно в самом приятном смысле. Геройская выносливость оказалась очень кстати, пока они полвечера и полночи обирали друг другом большинство доступных горизонтальных и вертикальных поверхностей и поочередного один другого в них втрахивали, что было очень неплохой и приятной альтернативой тренировкам в спортзале. Хорошо, что у них в квартире отличная звукоизоляция – что, вообще-то, не случайность, а предусмотрительность, оба не особенно хороши в том, чтобы оставаться в такие моменты тихими. Но еще там были смех, улыбки, попытки смотреть какие-то убогие фильмы под еду, приготовленную Кацуки – потому что он согласен есть гребаную доставку только тогда, когда действительно нет выбора. Но все это очень быстро обрывалось, когда они опять друг на друга набрасывались, не в состоянии удержаться, да и не желая удерживаться. Так что, в целом – было хорошо. Охренительно было. А Кацуки никак не может вспомнить ни одного гребаного, хоть немного напряженного момента, из-за которого Деку сейчас может вести себя вот так – поэтому поджимает губы, пытаясь никак не выказать все нарастающее раздражающее беспокойство. Пусть уж лучше Деку думает, что он ярости. Так-то Кацуки действительно в ярости, если уж на то пошло. Может, проблема вообще не в нем? Может, у тупого задрота что-то случилось? Но почему-то эти версии совсем не звучат правдоподобно. На секунду он вдруг ощущает малодушное желание сбежать от того разговора, который Деку собирается начать. Но, во-первых, Кацуки сам на этот разговор нарвался, мог бы просто притвориться, что не замечает странностей в поведении задрота. А во-вторых – он никогда ни от чего не бежит. Никогда. Поэтому не собирается бежать и сейчас, из-за какого-то там идиотского Деку. – Звучит так, будто ты собрался меня бросить. Хорошо, что между нами нет всей этой слащавой херни, так что мне нечего бояться, – бросает Кацуки ядовито и насмешливо, изображая равнодушие, которого на самом деле не ощущает. Пытаясь отвлечь и задрота, и самого себя от удушливой тяжести, которая все сильнее ощущается в воздухе. Конечно, он не рассчитывает, что Деку засмеется – шутка тупая, Кацуки готов это признать. Но думает, что, может, получит в ответ закатанные глаза, или хмыканье, или даже смущенное «Каччан!», и это наконец немного разбавит обстановку. Чего он точно не ожидает, так это того, что задрот дернется так, будто Кацуки его ударил, а в глазах у него на мгновение-другое отразиться столько боли, сколько не было даже в те времена, когда особенно по-ублюдски себя с ним вел. Конечно, момент быстро проходит, Деку возвращает себе контроль, взгляд становится более отстраненным и закрытым, и он неловко, как-то пусто смеется, демонстрируя свои улучшившиеся навыки в сокрытии эмоций. Но Кацуки уже заметил то, что заметил, а теперь не может раззамечать. Что за нахуй это было? Какого хрена он сказал настолько не так? Или дело не в его словах, потому что ничего такого там и не было? Да блядь! С хрена ли Деку этим утром такой сложный?! Не то чтобы он бывает когда-нибудь совсем простым, конечно, но сегодня просто какие-то пробивающие стратосферу уровни сложности! Будто Кацуки швырнули к финальному боссу в то время, как его прокачка все еще где-то на уровне днища, поэтому теперь он в режиме: хуй знает, что делать вообще. – Ты прав. Бояться тебе точно нечего, – с фальшивым весельем бросает Деку, а Кацуки готов поставить свою про-геройскую лицензию на то, что улавливает в его голосе горечь. Ну вот и что это должно значить? Может, он и охренительно умен, но не нанимался разгадывать ебучие головоломки, вырывающиеся сейчас из головы одного конкретного ботаника! Но затем вся эта маска наконец надкалывается, задрот начинает выглядеть неуверенным и уязвимым, что теперь стало очень редким для него явлением – ни следа от всегда решительного и непоколебимого про-героя Деку. Несколько секунд он мнется. Прикрывает глаза. Шумно втягивает носом воздух. Все эти приготовления нихрена не помогают Кацуки усмирить свое беспокойство. А когда Деку опять открывает глаза, то становится еще хуже, потому что теперь он выглядит куда уверенней, но вместе с тем так, будто слова, которые он собирается сейчас сказать, должны мощно ударить по нему самому. Вот только знакомый упрямый, лихорадочный блеск в глазах вопит, что отступать этот тупой задрот не собирается. Как не отступал никогда и ни в чем. Остался верен своей мечте, даже когда весь мир говорил ему сдаться – и умудрился эту мечту осуществить, стоя теперь здесь и гордо нося звание одного из лучших про-героев. – Нам нужно прекратить, Каччан, – твердо заявляет Деку. А Кацуки сжимает в ответ челюсти крепче. Хотя фраза довольно расплывчатая, появляется неприятное, горькое предчувствие того, что он отлично осознает значение сказанного. Сжав-разжав кулаки и осознав, что ему срочно нужно занять чем-то руки, лишь бы не сорвался – Кацуки поворачивается обратно к столешнице, берет в руки нож, принимается шинковать овощи, хотя это даже не нужно. – Что прекратить? Вести тупые, бессмысленные диалоги? – хмыкает он, зачем-то начав корчить ничего не понимающего идиота. Будто это может спасти его от происходящего. Будто Деку отступит только из-за того, что Кацуки притворяется тупым болваном. Ага. Да щаз. – Нет, каччан. Я не это имел в виду, – конечно же, проговаривает задрот и так очевидное, а Кацуки, изображающий излишнюю сосредоточенность на том, что делает – замечает, как он вновь глубоко вдыхает и медленно выдыхает прежде, чем договорить: – Нам нужно прекратить то, что между нами. Вот и оно. Смутные догадки Кацуки подтверждаются, от чего его беспокойство начинает планомерно перетекать в ужас. Но формулировка все еще, все еще, блядь, слишком общая, какого хрена Деку не может сразу говорить ясно, обрисовать все свои идиотские задротские требования твердо, в явных, не оставляющих сомнений фразах, не заставляя уточнять и задавать вопросы. – И что это значит? Хочешь теперь съехать? – хмыкает Кацуки, продолжая говорить ровным, чуть едким голосом – сосредоточенность на нарезке помогает ему удержать контроль и притвориться, будто ничего особенного не происходит. Будто у него из-под нош не начал ускользать гребаный пол. – Нет, конечно! – тут же возмущенно вскидывается Деку – и Кацуки разрешает себе совсем немного выдохнуть; ну хоть что-то, блядь. – Если… Если только ты сам не захочешь, чтобы я съехал, – продолжает тупой задрот тише, неуверенней, и хочется почему-то въебать по его глупому лицу за попытку перевести стрелки и предположение, будто это сам Кацуки мог бы такого захотеть. – Я буду очень рад, если мы сможем остаться друзьями. Но просто… знаешь… без привилегий. Ну наконец-то хоть какая-то определенность. Легче, правда, не особенно становится. Ладно, по крайней мере, они все еще друзья – но какого хрена? Почему задрота вдруг так переклинило? С чего он вдруг… Все же Кацуки временно отталкивает все свои вопросы и мысли на этот счет на задний план – если сейчас начнет об этом размышлять, точно не выдержит и взорвется, тогда все его попытки изображать безразличие к хренам обрушатся. Краем глаза он замечает, как Деку, даже выбрав, наверное, самую безобидную формулировку из возможных, все равно опять заливается только-только схлынувшим румянцем. То есть, как яростно, трахаться с Кацуки на всех доступных поверхностях – так это мы можем. Как произнести слово «секс» без того, что провалиться в смущение – так это уже слишком. Все-таки, этот тупой задрот такой нелепый. – Давай ты уже научишься быть взрослым и называть вещи своими именами, Деку, – ехидно отвечает Кацуки. – Я так понимаю, ты хочешь, чтобы мы с этих пор опять ебали друг другу только мозги. – В идеале, конечно, было бы обойтись и этого, но да, Каччан, суть ты уловил, – отвечает Деку с таким видом, будто это Кацуки здесь нелепый, что за нахальство! – Если ты не против, конечно, – добавляет он совсем тихо и неуверенно. Дернув плечом, Кацуки продолжает методично шинковать овощи – что вообще будет потом со всей этой горой делать?! Блядь! Но он все еще не ощущает себя в состоянии заглянуть тупому задроту в глаза, отслеживая все его движения и реакции лишь по периферии зрения – игнорируя то, насколько это дохрена трусливо, – и бросает в ответ с насмешливым равнодушием: – Да мне поебать вообще. Это ты тут включить режим капризной принцессы со всеми этими своими не-хочу-не-буду. Блядь. Формулировка, конечно, вышла хреновой, да и вообще получилось куда грубее, чем Кацуки планировал – очередное подтверждение того, что со словами, когда они важные и когда в дело оказывается вовлечен Деку, у него все довольно хреново. Вот он опять начинает нести всякую еботу, которую даже не думает, и неконтролируемо грубить. – Включил режим капризной принцессы, – эхом отзывается Деку, повторяя его слова, и Кацуки едва не морщился – да, прозвучало действительно хреново. Вот так, со стороны, только еще хреновее. Продолжая следить за Деку по периферии зрения, он видит вспышку обиды и, что куда мощнее и важнее – опять боли в его глазах. Но тот и сейчас быстро закрывается, чуть встряхивается, будто пытается от лишних эмоций избавиться, опять растягивает губы в широкой, насквозь фальшивой улыбке – на этот раз Кацуки не может удержаться от того, чтобы поморщиться, – и говорит обманчиво жизнерадостным тоном: – Что ж, Каччан. Рад, что мы обо всем поговорили и все прояснили. Надеюсь, между нами все в порядке. А теперь я, эм, пойду. У меня сегодня дела. Сжав челюсти до крошева из зубов, Кацуки напрягается сильнее. Это сейчас была нелепая отмазка или у тупого задрота и правда дела? С каких это пор у него в выходной – которые они, на секунду, обычно проводят вместе даже тогда, когда встречаются с друзьями или в принципе куда-то выбираются, – какие-то там ебучие дела, в которые он не просто не включает Кацуки, но даже не рассказывает ему о них? Но он не собирается задавать вопросов, выдавая этим свое любопытством – а, как следствие, также и слабость. Не дождешься, тупой задрот! – Вперед, – лишь равнодушно бросает Кацуки, продолжая шинковать, шинковать, шинковать. Обычно он, вообще-то, проследил бы за тем, чтобы Деку поел прежде, чем куда-то идти – потому что этот тупой задрот при самом положительно течении дел, если вообще вспомнит о том, что должен есть, закинется каким-нибудь бесполезным фастфудом и понесется обратно мир спасать. Поэтому за ним и нужно постоянно следить, чтобы сам себя не угробил и безо всякого геройства, блядь! Но прямо сейчас Кацуки точно не собирается расшаркиваться тут перед ним после таких заявлений. Обойдется. Взрослый человек уже, про-герой, если принял самостоятельное взвешенное решение довести самого себя прямиком до гроба недоеданием и недосыпанием, то это его гребаное право, которое никто не может отнимать. Дело совсем не в том, что он боится сорваться, даже если просто в глаза Деку заглянет – не говоря уже о том, чтобы приказывать ему поесть, а потом еще и находится рядом, пока они будут вместе завтракать. Хотя это действительно звучит слишком. Все также продолжая с предельной сосредоточенностью резать, резать и резать, Кацуки слухом внимательно отслеживает перемещения Деку по квартире, пока наконец до него не доносится фальшиво-жизнерадостное: – Я ушел, Каччан! – за которым следует хлопок закрывшейся двери. Только после этого. Только после, блядь, этого, Кацуки наконец отпускает свой внутренний поводок, позволяет себе злобно зарычать и всаживает нож в разделочную доской с такой мощью, что и доска, и столешница раскалываются пополам. Ну и что за нахуй это сейчас было?

***

Они друзья и соперники, вместе живут, оба стремятся занять первое место в геройском рейтинге, друг с другом трахаются. Все идет отлично. До тех пор, пока Деку не заявляет, что пункт «друг с другом трахаются» пора исключить из этого списка. Какого хрена?!

***

С присвистом, тяжело дыша, Кацуки смотрит невидящим взглядом на острие ножа, ощущая, как на ладонях копится нитроглицерин и появляются небольшие взрывы. Ему приходится заставить себя размеренно вдохнуть и выдохнуть, выдохнуть и вдохнуть, чтобы вернуть себе какое-то подобие контроля и не взорвать к хренам и собственную квартиру, и соседние, и вообще весь этот дом нахрен. Так близко к потере контроля он не был уже годами. Ну, исключая тот случай, когда Деку подставился и только чудом не сдох, гребаный жертвенный ублюдок, но Кацуки считает, что тогда его ярость была оправданна. Конечно, тупой задрот вообще вечно лезет в самое пекло и постоянно щеголяет травмами, чем невероятно бесит. Но тогда он был настолько близок к тому, чтобы… чтобы… Не думать. Лучше о том дне нихрена не думать – потому что Кацуки и без того чувствует себя так, будто мог бы взорвать к хренам весь Хосецу сразу, поэтому ему не нужны воспоминания, которые могут этот эффект усилить. Потому что – какого хрена? Какого гребаного хрена?! Все весь хорошо было! Просто охренительно! Прошлая ночь тоже была охренительной – никаких признаков того, что после этого Деку вдруг мог… Захотеть все прекратить. Он улыбался, смеялся, нахально сверкал глазами, шутил, веселился, казался счастливым, захлебывался воздухом под Кацуки, сжимая своими крепкими бедрами и царапая ногтями спину, а затем охуительно, жестко, как раз именно так, как нужно, вдалбливался в него сам. Это же всегда было так удобно, и он считал… или ему казалось, что у них все замечательно. Они отлично уживаются бок о бок, заново научились дружить, но не перестали соперничать, геройничают вместе, прекрасно знают худшие черты друг друга, из-за чего их споры всегда решаемы – за все эти годы отлично наловчились искать компромиссы и находить устраивающие обоих выходы из любых споров. А еще оба понимают то, какие они помешанные на работе. Знают обо всех рисках, которые с их работой связаны. Да, это не отменяет того, что иногда страхом за тупого задрота без инстинкта самосохранения нутро Кацуки к хренам сжигает. Но он научился принимать тот простой раздражающий факт, что Деку просто такой. Полностью преданный своему делу. Ставящий героику на первое место в своей жизни – выше и самого себя, и всех остальных, включая Кацуки. Поэтому он, конечно, злобно рычит на этого тупого задрота, когда тот в очередной раз лезет на рожон, даже не пытаясь найти альтернативные, менее опасные и не такие потенциально летальные для себя пути – ну должен же кто-то на него рычать, чтобы этот идиот хоть виноватым себя за свой долбоебизм чувствовал в идиотской бессмысленной надежде, что это чувство вины заставит его в следующий раз хоть немного подумать головой. Но в остальном Кацуки никогда не пытался как-либо его изменить или настаивать на том, чтобы Деку стал кем-то другим. Потому что без своей идиотской жертвенности, без своего сердца героя – это был бы уже совсем другой человек. Да и, пусть у Кацуки и куда больше здравого смысла, но учитывая, что он тоже чуть больше, чем полностью посвящает себя работе и часто рискует, с его стороны было бы лицемерно и несправедливо требовать от Деку вести себя иначе. Тем более, что тупой задрот, пусть переживает, пусть беспокоится, пусть смотрит убитыми глазами, когда Кацуки оказывается в особенно опасных ситуациях, но все же принимает его таким, какой есть. Так что, да – они знают друг о друге все. Они принимают друг в друге все. Поэтому это просто было удобно и логично – то, что к дружбе, соперничеству, сожительству, общей мечте по итогу приплюсовалось еще и вот это. Охренительный секс. Ну, они большую часть времени проводят вместе, у них нет ни времени, ни возможности искать кого-то еще, так что сбрасывать напряжение друг с другом – самый рациональный из возможных расклад. Тем более, что им друг с другом хорошо. Быстро выяснилось, что и в этом смысле они тоже друг другу отлично подходят, полностью совместимы, сходятся гранями, желаниями, всем, чем только нужно. Или же… По крайней мере, хорошо было самому Кацуки. Неужели, он ошибался? Может ли быть так, что все это время задрот просто притворялся, будто и ему тоже происходящее нравится? Ну там, из жалости, или чтобы не разрушить их только возродившуюся дружбу, или еще по каким-то уебским причина. Может ли быть так, что на самом деле Кацуки в сексе – лажает и плох настолько, что Деку молчал и терпел, лишь бы только не задеть его выдающее эго и не спровоцировать очередной взрыв, а? Вероятность этого вызывает тошноту – но нет. Нет же, блядь! Не может такого быть! Возможно, Деку и научился лучше скрывать эмоции, а еще свои актерские способности прокачал, но нереально, чтобы он так долго, почти гребаный год с тех пор, как они просто от соперничества-дружба-сожительства перешли вот к этому, только отыгрывал удовольствие и кайф, которые явно получал в то время, когда они трахались; чтобы все, происходившее даже прошлой ночью, было просто игрой. Может, он теперь и в состоянии лгать другим, но Кацуки все еще его вранье за версту чует. Так что все это звучит, как какая-то неправдоподобная хрень. Но что тогда? В чем причины? С чего Деку вдруг так переклинило? Ничего же не предвещало! Вот только ночью все было хорошо, а утром вдруг покатило лавиной из дерьма на голову Кацуки. Нам-надо-поговорить-нам-надо-прекратить. Что это за нахрен? Откуда оно вообще взялось? Что за шестеренки в вечно загоняющемся задростком мозгу начали работать неправильно и выдали такую дичь? И куда это там тупой задрот сейчас пошел? Или же… К кому пошел? Есть ли возможность, что у него появился кто-то другой – или он захотел кого-то другого, потому что Кацуки ни за что не поверит, будто этот правильный, честный придурок стал бы трахаться с кем-то еще, пока оставался с ним – и сейчас Деку как раз отправился к этому кому-то? Рассказать охренительные новости о том, что наконец избавился от надоедливого балласта в виде Кацуки? Может, и сегодняшняя охренительная ночь была типа прощальным подарком? Знал ли Деку еще вчера, что утром собирается его кинуть? Планировал ли все это? Блядь! Сейчас казать, что Кацуки в ярости – ничего не сказать! Ломанувшись вперед, он хватает нож и собирается опять въебать им по разделочной доске… Когда видит наглядное напоминание о том, что уже и так разъебал и доску, и столешницу. Черт. Поморщившись, он осознает, что теперь ему свой редкий выходной, который, вообще-то, планировал провести с тупым задротом – придется потратить на покупку новой столешницы. Заебись просто.

***

А еще… Ну и что Кацуки теперь делать со всей этой горой нарезанных овощей, а?!

***

По итогу овощи отправляются в морозилку, место сломанной столешницы занимает новая, Деку не появляются до самого вечера, а выходной Кацуки оказывается проебан. Охренительно. Просто ебаная мечта! А он предпочел бы сам быть ебаным и выебанным, но, ха, теперь не светит. По крайней мере, Кацуки почти уверен, что ему не придется объяснять тупом задроту, какого хрена у них теперь новая столешница. Потому что тот, пусть на самом деле и совсем не тупой, но может масштабно тупить, если дело касается чего-то повседневного. Выхватить с одного взгляда те особенности чужих причуд, которых не знают даже их владельцы? Запросто! Заметить что-то, находящееся прямо перед носом, вроде новой гребаной столешницы, кардинально отличающейся от старой? А вот это уже задача с тремя звездочками, блядь. Такой он, гребаный задрот. Хотя у этого, конечно, есть свои плюсы. Например, Кацуки может заметить старую трухлявую кровать задрота, которую ничья спина в целости и сохранности не выдержит, на новую и нормальную, а он поймет это только спустя несколько дней, когда до него вдруг дойдет, что высыпаться стал гораздо лучше и тело после сна ломит гораздо меньше. А на все претензии можно уже смело сказать – ну, круто же получилось, чего ты теперь ноешь, тупой Деку? Контраргументов у него не найдется, только нелепая надутая моська, это Кацуки точно знает, потому что именно так однажды и поступил. Сделал ли это он частично ради собственной спины, потому что часто спать в кроватях друг друга они начали еще до всей этой истории с еблей? Возможно. Но никто ничего не докажет. Так что, можно быть почти уверенным – нихрена тупой задрот не заметит, а значит и объяснять ничего, скорее всего, не придется. До самого гребаного вечера Кацуки так и остается на взводе, близким к тому, чтобы взорваться, потому что – ну и где этот гребаный задрот шляется? С кем он шляется? Ладно, чудно, они теперь не трахаются. Но Деку же сам сказал, что дружбу сохранить хочет! А разве дружба не предусматривает того, чтобы рассказывать своему типа другу, где и с кем шляешься-то, а? Может, тупого задрота уже прирезали где-то в переулке!.. Ладно, не. Эта теория вообще не выдерживает никакой гребаной критики. Чтобы про-героя, находящегося на втором месте в рейтинге, в одном шаге от первого – и вдруг прирезали в переулке? Ну, разве что это окажется какой-нибудь одноногий щеночек, который вцепится ему в глотку клыками – но тогда Деку, вероятно, так и доберется до ближайшего травмпункта с чужими клыками у себя в горле, а там попросит осторожно клыки разжать и о щеночке обязательно позаботиться. После чего развернется и пойдет обратно, зажимая рукой рану и игнорируя попытки медиков его разорванное горло обработать – он, видите ли, спешит, ему там, видите ли, срочно нужно еще нескольких щеночков спасти. Шутки шутками. Но Кацуки может представить себе такую ситуацию и в реальности. На секунду он даже забывает обо совсем происходящем, развеселенно фыркнув, но тут же вновь мрачнеет. Так и где этот тупой задрот шляется-то? Или передумал и решил все-таки съехать? Да он сдохнет в первую же неделю, если начнет жить один! А если с кем-то еще… Ну кто другой, кроме самого Кацуки, сможет также о задроте позаботится? Кто еще сумеет рычанием и угрозами заставлять его есть, спать и напоминать ему о том, что, если он хочет спасать других, то для начала должен спасать самого себя? …потому что, чтобы спасать, ты, тупой, Деку, типа, должен быть как минимум живой. А еще хотя бы относительно функционирующий. Или… кто-то другой все-таки нашелся? Кто-то получше Кацуки? Кто-то, к кому Деку будет прислушиваться и безо всякого рявканья? Какого хрена он вообще опять об этом думает?! Да Кацуки в принципе должно быть плевать! Ну, трахались они раньше – это просто было удобно и логично. Больше не будет этого делать – ну и поебать вообще. Если уж на то пошло, то Кацуки не так уж сильно в сексе и нуждается, даже не может вспомнить ни одного раза, когда смотрел бы на кого-нибудь с такими мыслями. Ну, кроме Деку, очевидно. А ведь он, так-то, вниманием не обделен. Ему часто бросают очень однозначные, легко интерпретируемые намеки как парни, так и девушки, некоторые из которых по чисто объективным критериям будут погорячее какого-то там тупого задрота, у которого… Ну что у него там есть? Эта бетонно-твердая мускулатура, о которую скорее уж разобьешь собственный кулак, если въебать? Да будто у Кацуки этого нет! Эта широкая, солнечная, светлая улыбка, которой он вечно сияет так, будто у него круглый год гребаное Рождество? Да кому она вообще нужна! Эти идиотские веснушки, которые Кацуки неоднократно пересчитывал, конечно же, исключительно со скуки, чтобы уснуть – вот кто-то считает прыгающих через забор баранов, а он считает прыгающего Деку… в смысле, его веснушки? Да они вообще раздражают! Эти его глупые, яркие, теплые глаза? Да без них вообще все стало бы куда проще! Потому что точно стало бы проще, если бы не приходилось все чаще на них залипать и немного выпадать из реальности. Так что, если бы только Кацуки захотел – то с легкостью нашел бы замену Деку. Кого-нибудь погорячее, поэффектнее, попроще, без всех этих загонов, все-таки, выбор у него огромнейший, многие радостно хоть и на одну ночь согласились бы с ним побыть. Но дело в том, что он просто не хочет. С Деку всего лишь было удобно-логично и ничего больше. А так-то Кацуки во всем этом вообще не нуждается, ни на кого другого его даже смотреть не тянет, каким бы там объективно горячими они ни были. Поэтому он легко обойдется без всего этого, наоборот, так даже проще – теперь у него будет больше времени на работу на то, чтобы наконец все-таки обойти тупого задрота, потому что Кацуки уже заебался дышать ему постоянно в спину. Вот как и сейчас, будучи прямо за ним, на третьем месте. Именно он планирует стать тем, кто окажется на вершине первым. А тупой задрот пусть пыль глотает. Так что Кацуки не должно задевать то, как Деку сегодня еблю-по-дружбе оборвал. Хм… когда-то, если бы его спросили, то он, конечно, сначала взорвался бы от предположения, что у него с тупым задротом может быть секс, но затем допустил бы, что это уж скорее будет трах-из-ненависти, чем ебля-по-дружбе. Но реальность умеет удивлять. В любом случае, наоборот, это все только упрощает. Если у него кто-то все-таки появился, то плевать вообще. С чего бы должно быть не плевать? Главное, чтобы к ним в квартиру не тащил трахаться. Фу блядь. Не хватало еще все это слушать, или, того хуже, однажды, вернувшись домой – случайно застать картину ебаным маслом. Но пусть только посмеет из-за этого начать филонить на работе, потому что, когда Кацуки отберет у него первое место, то он собирается сделать это на равных, выцарапав себе победу без всяких поддавков и подачек со стороны задрота. Ну уж нет, пусть не расслабляется, его задранный нос нужно утереть так, чтобы по итогу ни у кого не осталось сомнений, кто здесь на самом деле крут. Так что Кацуки плевать. Плевать, если они теперь снова просто друзья – по сути, никогда и не становились кем-то большим. Плевать, с кем бы там Деку теперь ни мутил – только пусть не смеет из-за этого расслабляться на работе, а в остальном может делать, что только захочет. Плевать, что время уже сильно перевалило за то, когда Кацуки – в лучшие дни, конечно, если его режим не сбивается работой – уже ложится спать, а тупого задрота до сих пор еще нет. При этом он даже не удосужился позвонить и предупредить, что задержится, но и ему звонить здесь тоже никто не собирается, потому что да пошел он нахуй, чьим бы там этот хуй теперь ни был, и, и… И вообще – плевать! Раздраженный сверх меры, Кацуки – прежде, чем разъебет еще одну столешницу, нет уж, спасибо, хватило и одного прецендента – отправляется в кровать. Но вместо того, чтобы тут же отрубиться, как планировал и хотел. Ворочается. И снова ворочается. И опять ворочается. Ловит себя на том, что кровать вдруг кажется ему слишком… большой. И холодной. И жутко неудобной. Пытается вспомнить, когда вообще в последний раз спал один. Ну, такое случается, если Деку на миссии, а Кацуки при этом дома, но в таких случаях ему все равно уснуть обычно не удается, так что он быстро сдается и вместо того, чтобы бездарно тратить время на бессмысленные попытки уснуть, решает заняться чем-нибудь полезным, хоть бы и готовкой. В остальное же время, даже когда оба оказываются выжатыми и уставшими и им попросту не до ебли, они все равно засыпают в одной постели, в любой из их комнат, до какой добирались. Но если так прикинуть, вспомнить – то, на самом деле… Кажется, вот это, совместный сон, действительно началось еще задолго до того, как они принялись трахаться. Сначала просто случайности, когда они отрубались вместе на первой поверхности, до которой добирались – часто на диване. Потом, когда у Кацуки случались те кошмары, где один тупой задрот без инстинкта самосохранения подыхал у него на руках, то он вдруг взял за привычку отравляться к этому самому задроту в комнату, просто чтобы убедиться: вот же он, здесь, до сих пор живой, несмотря на все свои непрекращающиеся попытки сдохнуть. Затем в такие моменты он вдруг начал забираться в кровать к Деку и засыпать рядом с ним, успокоенный его размеренным дыханием – и тот ни разу ничего не сказал против и не попытался выгнать, вообще никак такому своеволию не возмутился. В итоге уже сам Деку после своих кошмаров начал поступать также, приходя в комнату Кацуки. Хотя они никогда не рассказывали друг другу, что именно им снилось, вообще не говорили о происходящем, принимая это, как данность – но, если судить по тому, как отчаянно задрот после своих кошмаров цеплялся за него, видимо, он видел приблизительно те же сценарии, что и сам Кацуки, просто они там менялись ролям и умирать приходилось уже ему. Так что… Да. Похоже, он привык к сильному, теплому, твердому телу одного тупого задрота рядом. А теперь, без него, все, что остается, это только бессмысленно ворочаться в попытках найти нужное, удобное положение и наконец уснуть. Конечно же, попытки оборачиваются сплошным ничем.

***

Вот же гребаный Деку! Даже когда его нет – он все равно умудряется все испортить! Особенно, когда его нет – умудряется все испортить. Блядь.

***

Когда наконец до ушей доносится звук открываемой входной двери – конечно же, Кацуки еще не спит. Ему приходится сцепить челюсти и злобно сжать руки в кулаки, переплетая их на грудной клетке, чтобы удержать себя от порыва выскочить в коридор и… Что? Устроить Деку допрос? Какие-то гребаные разборки о том, где он шлялся вообще? Нет уж, такой хренью страдать Кацуки не собирается. Он не будет выставлять себя каким-то жалким, нуждающимся в Деку слабаком, потому что не нуждается, да к черту вообще этого тупого задрота. К черту. Кому он здесь вообще нужен? Уж точно не самому Кацуки! Пусть отправляется к тому, с кем он там сегодня весь день шлялся! С чего вообще обратно приполз? Его тут не ждали! …но пусть бы только посмел не приползти! Ух. Жаль даже, что сегодня так и не случилось никакого экстренного вызова – так хоть была бы возможность вбросить всю свою ярость на какого-нибудь злодея-статиста. Когда дверь Кацуки вдруг тихо-тихо, почти неслышно приоткрывается, обрывая лихорадочный поток его злобных мыслей, он застывает и вдруг ощущает, как сердце по-еблански подпрыгивает к кадыку, но старательно притворяется спящим. Ненавидит себя за то, как сильно надеется, что Деку сейчас подойдет ближе, скользнет к нему в кровать, прижмется сзади, обнимет своими осторожными, сильными руками, потрется носом о шейные позвонки – и тогда наконец получится уснуть. Дверь также закрывается также тихо, как открылась. Отрезая от Кацуки тупого задрота, который остается там, по другую стороны. Злобно зарычав, он взбивает подушку, едва при этом не порвав, переворачивается на другой бок и яростно закрывает глаза. Приказывая себе уснуть.

***

Увы, приказ не работает. Да чтоб этого идиотского Деку!

***

Конечно, утром Кацуки поднимается злой, невыспавшийся и желающий удачи всем гребаным злодеям, которые ему сегодня попадутся – потому что им, на самом деле, не поможет никакая долбаная удача, но они могут попытаться. Он ждет, что после вчерашнего Деку будет нервным, неуклюжим, станет избегать его, из-за чего все превратится в какую-то неловкую хрень. Но этого не происходит. Потому что тупой задрот какого-то хрена смеет вновь улыбаться сияющей, солнечной улыбкой – ни тени фальши, – смеет смотреть теплыми, ясными глазами, – ни следа пасмурности, – и вообще смеет вести себя так, будто ничего особенного и не произошло. Какого хрена?! Они ни о чем не говорят, их утро протекает в обычной рутине, только привычный приветственный поцелуй теперь из этого исключен. А в остальном все по накатанному сценарию, они завтракают, о чем-то препираются, и даже угрюмое настроение Кацуки не выбивается из общей картины, все-таки он нихуя и не солнечный лучик, чтобы светить тут, хули, так что для него это нормально и никаких подозрений у тупого задрота – потому что он тупой – явно не возникает. В следующие дни так и продолжается – Деку продолжает вести себя, как ни в чем не бывало, будто вообще ничего в его жизни не изменилось. С другой стороны – Кацуки вот таким похвастать не может. Потому что он раздражен. Он в ярости. Он взбешен и ситуацией в целом, и поведением Деку в частности. Да как этот тупой задрот смеет вообще? Какого хрена он ведет себя так, будто ничего не случилось и все у них по-прежнему? Будто сам Кацуки никакого особого места в его жизни не занимает и не имеет вообще никакого значения то, трахаются они или нет?! То есть… Так-то это, конечно, значения действительно не имеет – для самого Кацуки. Но вот Деку как смеет вести себя так, будто и для него все также? Что, возомнил себя крутым про-героем, которому все ни по чем? Который теперь настолько во всех смыслах выше и круче Кацуки, что может попользовать его и выбросить? Смотрит на него свысока, да? Как на вещь какую-то, недостойную его внимания?! Где-то на этом моменте в своем мысленном потоке ему приходится себя притормаживать. Потому что однажды схожие рассуждения уже привели его к тому, что по итогу он превратил почти десятилетие жизни Деку в ад, еще и приписывая ему при этом хрень, которой тот никогда не стал бы думать. Но это понятно сейчас, зато тогда казалось логичным, что тупой задрот, беспричудный неудачник, какого-то хрена смотрит на Кацуки свысока, и потому ведет себя так: будто ему все ни по чем, будто, даже без причуды, именно он здесь настоящий герой и однажды докажет это, когда действительно станет про-героем. Будто это было, блядь, возможно с беспричудным неудачником, тупым задротом! За исключением того, что вот же он, от самый Деку, действительно про-герой – вот только никогда свысока не смотрел, умудряясь искренне восхищаться Кацуки даже в то время, когда он точно этого восхищения не заслуживал. Так что приходится мысленно въебать по собственной роже, потому что – нет. Ни за что. Однажды Кацуки уже поклялся себе, что никогда не вернется к такой хрени и не станет необоснованно поливать Деку грязью ни вслух, ни мысленно, приписывая ему черт знает что. А он человек слова и не собирается свое обещание нарушать. Очевидно, что тупой задрот никогда не стал бы ни свысока на него смотреть, ни его использовать. Не такой он человек. Просто сейчас Деку ведет себя, как… как… Не находится в богатом лексиконе Кацуки ни цензурных слов, ни нецензурных, способных описать, а, собственно, как. По итогу в их взаимодействии все-таки появляются неловкость, напряжение. Но, приходится признать, что причиной этому является совсем не невозмутимый, ведущий себя как обычно Деку, а только сам Кацуки, который чуть-чуть, совсем немного. Бесится. Так-то он понимает, конечно, насколько это нелогично и бессмысленно. Безусловно, потерять этого тупого задрота, как друга, ему точно не хотелось бы. Не тогда, когда они оба приложили столько времени и усилий для того, чтобы заново выстроить их дружбу. Вот только, очевидно, в этом смысле между ними ничего и не изменилось, поэтому и нет причин загоняться, беситься и херней какой-то страдать. Ну, подумаешь, они больше не трахаются. Да кому это нужно вообще? Правда, помимо этого они больше и в принципе, без каких-либо там намеков на что-то большее, не спят вместе: когда приходят заебанные и выжатые после миссий, то разбредаются каждый в свою комнату; когда Деку снятся кошмары – что Кацуки каким-то образом может ощутить даже через стену, их разделяющую, – то не приходит к нему больше; соответственно, сам Кацуки, когда кошмары снятся как раз ему – стискивает челюсти, сжимает кулаки, но терпит, терпит и все-таки не идет к Деку. Ладно, несколько раз срывается и все-таки идет, но ограничивается лишь тем, что, убедившись: вот он, здесь, сопит себе мирно в подушку, – на дольше не задерживается и тут же к себе обратно возвращается. Это не так уж важно. В теории. На практике – сон Кацуки, который, вообще-то, очень важен для него, как про-героя, чтобы он мог свою геройскую работу выполнять, становится практически мифом. Притчей во языцех, блядь. Потому что, даже когда у него выдается возможность нормально поспать, он просто… не может этого сделать. Ему казалось, что постепенно все вернется в привычную колею, кровать перестанет казаться такой огромной и холодной. Но этого ни черта не происходит. Каждую ночь он раздраженно ворочается, скрипит пружинами, проклинает тупого задрота, едва удерживается от того, чтобы что-нибудь взорвать, но поспать ему удается только тогда, когда он выжат настолько, что его попросту вырубает. При этом сам Деку ведет себя так, будто у него все отлично и никаких проблем со сном не наблюдается. Ну вот и где гребаная справедливость, а?! Сначала приручил Кацуки, сделал так, что он спать без тупого задрота нормально не может – а потом свалил себе вольготно, отказываясь нести ответственность за все, что натворил? Да как. Он. Смеет вообще?! Так что, да, Кацуки все-таки бесится, возможно, теперь срывается на Деку чаще, рычит злобнее, плюется более ядовитыми репликами – и думает, что имеет на это право. У него тотальный недосып из-за одного гребаного задрота, так что пусть теперь этот самый задрот заслуженно и огребает. Все честно, а? И, нет, причина бешенства Кацуки совсем не в том, что он против воли начинает предпринимать попытки вычислить, на кого же Деку его, такого охуенного, мог променять. Вообще поебать, на кого. Никакого дела нет. Но… Должен же Кацуки знать, какого бесполезного статиста тупой Деку посчитал круче, чем он, а? Чтобы по пунктам, доходчиво разъяснить неправоту! Во имя торжества справедливости! Проблема в том, что кандидатов слишком много. Начиная, в общем-то, с их собственных бывших одноклассников, каждый из которых готов восторженно в рот Деку заглядывать, и заканчивая, ну, всеми, бля, кто окружает его на работе. Потому что все, с кем он работает, все, с кем геройствует в команде, уйма парней и девушек в числе тех, кого Деку спасает – все они, блядь, восторженно смотрят на него. Едва слюной не капают. А иногда и впрямь, буквально капают – приходилось Кацуки становиться свидетелем такого зрелища. Омерзительно. У него психологическая травма. Деку должен ему психолога. Пожизненно. Но суть в том, что, стоит только этому тупому задроту щелкнуть пальцами – и перед ним выстроится очередь, которую не вместит и весь Хосецу, а ему останется только выбирать. По каким-то причинам Кацуки бесит мысль об этом. Возможно, потому что они все-таки соперники, а если он сам пальцами щелкнет, то, хоть очередь тоже будет немалая – приходится признать, что все-таки поменьше. Из-за взрывного характера и несдержанности в выражениях, хоть им и восхищаются, но многие его и опасаются. Обычно ему поебать. Сейчас поебать тоже. Но он должен быть во всем лучше задрота – в том числе и когда речь заходит об очереди всех тех, кто будет рад на шею броситься, стоит только позволить. Других причин, почему может бесит то, как легко Деку способен найти себе кого-то, Кацуки не видит. Но еще он все-таки знает этого тупого задрота. А потому знает и то, что Деку на самом деле не станет трахаться с кем попало, сколько бы объективно горячих кандидатов для этого на него ни вешалось. Им двоим понадобились годы для того, чтобы к этому, к ебле-по-дружбе прийти, и Кацуки уверен – если у задрота и появился кто-то новый, то он должен быть тем, с кем он знаком уже немало времени, кого отлично знает, кому доверяет, с кем ему уютно и хорошо. Хотя Деку со своими приветливостью и солнечной улыбкой умудряется найти себе друзей везде, куда бы ни сунулся, все-таки по-настоящему доверяет он мало кому, так что под это описание подойдет не так уж много людей, что изрядно сокращает этот бесконечный ебаный список. В первую очередь Кацуки в голову приходят двое. Очевидные кандидаты.

***

Увы, потому что жизнь, очевидно, ехидная мразь, которой нравится наблюдать за его страданиями и мучениями, уже в следующие несколько дней после того, как тупой задрот прекращает между ними все, кроме дружбы. События совпадают так, что приходится стать по очереди свидетелем его взаимодействия с ними обоими. Ну конечно же. Куда, блядь, без этого-то?

***

Первой становится Круглолицая. Это происходит во время задания, на котором оказываются все они трое, а после, когда злодеи схвачены – что оказывается до скуки просто, самого Кацуки с Деку вполне хватило бы, спасибо большое, – в итоге он стоит там, чуть в стороне от недавнего побоища, и с лавиносносным скрипом зубов наблюдает за тем, как тупой задрот общается с этой Клуглолицей. Все улыбки, которыми они обмениваются, ее хихиканье, его громкий, заливистый смех, тепло в ясных зеленых глазах, общая аура умиротворения и абсолютной идиллии, которая их окружает. Да как этот тупой задрот вообще смеет быть счастлив, когда Кацуки тут страдает?! …исключительно от недосыпа, конечно же. Он считает нужным уточнить. Ситуацию упрощает только тот факт, что, когда Круглолицая наконец замечает его прожигающих их двоих взгляд, то сначала удивленно моргает, а затем вдруг принимается спешно прощаться с Деку и сваливает оттуда. Из-за чего Кацуки против воли выдыхает с некоторым облегчением. Ему очень хочется притвориться, будто Круглолицая на самом деле испугалась ярости в его глазах, но, увы, никто из их класса его уже давно не боится, никакие гребаные угрозы с этими статистами не действуют, поэтому приходится недовольно признать, что и она тоже вряд ли испугалась. Тем более, что Кацуки успел увидеть что-то слишком уж понимающее, почти озорное в ее глазах прежде, чем Круглолицая наконец отлипла от Деку. Но предпочитает это игнорировать. Да что она вообще может понимать-то, а?! Зато… Если бы это все-таки именно Круглолицая встречалась с тупым задротом, то, наверное, не стала бы так просто сваливать из-за всего лишь одного взгляда Кацуки, да? Все-таки, она не слабачка и не трусиха, это он может признать и может уважать, даже если вслух никогда не признает. Так что, скорее уж, наоборот, глянула бы на него с вызовом и продолжила бы упрямо оккупировать все внимание Деку. Поэтому, пусть Кацуки все еще не списывает Круглолицую со счетов и не вычеркивает из своего основного, состоящего из двух кандидатов списка. Но уровень подозрения к ней все-таки уменьшается.

***

Проблема в том, что вскоре ему приходится столкнуться и со вторым из кандидатов.

***

На этот раз все проходит куда хуже. Потому что Двуморный за всеми своими кирпичовыми рожами на самом деле тот еще ехидный мудак и недотролль. На этот раз они с ним сталкиваются, когда просто отправляются забить холодильник продуктами. Потому что, хотя с подачи Кацуки между ними все и стало напряженнее, но они с Деку все еще друзья и все еще живут вместе, так что такая хрень, как совместный поход за продуктами, для них до сих пор обычная рутина. К счастью. Ну хоть что-то не поменялось. А вот что из рутины выбивается – так это увидеть по дороге Двумордого. Он даже не живет в этом районе! Какого хрена?! По итогу он навязывается пойти вместе с ними и, пока Кацуки ходит между полками и злобно швыряет продукты в тележку, эти двое плетутся за ним следом и весело, мирно о чем-то щебечут. Но и этим все не ограничивается, потому что, в отличие от понятливой Круглолицей – Двумордый, когда замечает злобные взгляды Кацуки… Наоборот, принимается еще активнее нарушать личное пространство Деку, еще сильнее к нему липнуть, говорить ему что-то, что заставляет того заливисто засмеяться. Вот что за Двумордый мудак, а?! По итогу к тому моменту, когда от него наконец удается отделаться, Кацуки уже настолько разъярен, что считает гребаным чудом, как еще не подорвал всю улицу. Он заслужил гребаное первое место в рейтинге просто за то, что до сих пор еще – ни за все эти годы в целом, ни за этот эпизод в частности, – не взорвал Двумордому рожу. А для этого, блядь, требуется невъебенный уровень терпения! Так что, раз никакие двумордые рожи не взорваны, а улица до сих пор цела, то Кацуки считает обоснованным тот факт, что кое в чем все-таки срывается. Его терпение нихрена не железное! – Это Двумордый? – не выдержав, спрашивает он по пути домой, после уже больше, чем недели с тех пор, как Деку его пнул – и, вообще-то, считает охренительным показателем выдержки со своей стороны тот факт, что спрашивает это только сейчас. Вопрос вырывается из него немного рычащим, злобным выдохом, и приходится напомнить себе, что, вообще-то, ему плевать на ответ. Очевидно. Просто Кацуки нужно знать. Ну, например, если Деку все-таки начнет Двумордого к ним домой таскать, то ему нужно морально к такой херне подготовиться. Допустим, навешать по квартире каких-нибудь защищающих от Двумордых талисманов или еще что. Не то чтобы Кацуки в такую хрень верит, конечно, но все-таки. – О чем ты? – повернувшись к нему и нахмурившись, спрашивает Деку, какого-то хрена смея выглядеть непонимающим. Что, Кацуки все-таки придется проговорить вслух свой вопрос полностью? А так, блядь, нельзя догадаться, о чем речь?! Злобно сжимая в руках пакеты и еще более злобно глядя перед собой, он ловит себя на том, что непроизвольно ускоряет шаг – ему вроде как хочется поскорее свалить от этого разговора, но в то же время сам все это начал, так что какое уж там уйти. Раздраженно скрипнув зубами и следя за Деку периферически зрением, он выплевывает яростно: – Двумордный – тот, ради кого ты меня кинул? – Что? Нет! – тут же выпаливает Деку, и Кацуки к собственному усиливающемуся раздражению замечает, как его щеки чуть розовеют. – Я ни ради кого тебя не… – Да-да, – зло отмахивается от него Кацуки, прерывая: – Ты весь из себя такой правильный и честный, никогда бы никого ни ради кого не кинул бы. Но это с Двумордым ты теперь трахаешься? – наконец прямо спрашивает он то, что на самом деле хочет знать. А с тем, чтобы произнести это вслух, ему немало помогает злость. Ха! Выкусите все ебланы, которые говорят, что гнев бессмысленный и деструктивный! Они просто не понимают, как его готовить! – Конечно, нет! – на этот раз почти взвизгивает Деку, уже заливаясь краской так, что даже выглядывающая из-под ворота куртки шея оказывается красной настолько, что, кажется, можно было бы бы приготовить яичницу. – С чего ты вообще взял… Ладно. Кацуки знает своего… в смысле, тупого задрота достаточно хорошо, чтобы видеть – тот не врет. Кажется, они с Двумордым и впрямь не трахаются, по крайней мере, пока что. Последняя мысль тут же пропитывает ощущением чего-то кислого только-только было всколыхнувшееся облегчение. Но даже если предположить, что это все-таки не он… Кто-то же все равно должен быть, да? А иначе почему Деку вообще его кинул? Обязаны быть причины! Любой намек на облегчение испаряется быстрее, чем успел бы по-настоящему нахлынуть, и раз уж Кацуки в принципе начал этот разговор, то должен довести его до конца, поэтому он раздраженно спрашивает: – Тогда кто это? На кого ты… …меня променял, – мелькает в голове Кацуки, но, к счастью, успевает захлопнуть рот раньше, чем сказал бы это – он охренительный, так что его ни на кого не меняют, это невозможно, пошли все нахуй! – а вместо этого спрашивает: – …на кого ты теперь вешаешься? Формулировка все еще хреновая, но терпимее, чем предыдущая. – Я никогда ни на кого не вешался, Каччан! – возмущенно выпаливает Деку. Хотя так оно и есть, Кацуки только хмыкает, ничего не отвечая и ожидая продолжения. Надеясь, что это продолжение будет, и тупой задрот все-таки нормально ответит, а ему больше не придется задавать никаких уточняющих вопросов. К счастью, так и происходит. – И у меня нет никого, Каччан, если это вдруг то, что ты пытаешься спросить, – не без некоторого ехидства говорит Деку. Когда этот вечно краснеющий, смущающийся задрот вообще научился ехидству? Не чтобы ему что-то не нравится… Но все-таки! На этот раз наконец повернувшись к нему, Кацуки хмуро, внимательно на Деку смотрит – но нет, вроде бы, опять не врет. Да и зачем бы ему о таком врать? Почему бы просто не ткнуть носом в то, что у него теперь появился кто-нибудь другой? За исключением, конечно, того, что Деку в принципе не тот, кто будет таким в лицо тыкать… Суть не в этом. Кажется, у него и впрямь никого нет, и хотя эти новости приносят Кацуки до абсурдного мощное облегчение, в то же время озадачивают еще сильнее. Если у тупого задрота и впрямь никого нет, то какого хрена он тогда опять свел все между ними к границам дружбы? Откуда такие перемены? Гордость и эго Кацуки говорят ему, что на этом нужно остановиться и перестать задавать вопросы, а иначе он будет выглядеть просто жалким. Но изо рта уже само собой вырывается: – Тогда почему ты меня кинул? Должно было прозвучать злобно, раздраженно, даже разъяренно – и Кацуки ненавидит тот факт, что на самом деле звучит почти уязвимо. Потому что он, блядь, не какой-то там уязвимый. Тем более из-за этого гребаного задрота! Да у него даже слова такого в лексиконе нет! По крайней мере, не по отношению к себе. То есть… Ладно, сейчас, спустя годы, он готов признать, что ему на Деку не совсем плевать. Достаточно не плевать, чтобы, например, разозлиться, когда тот чуть не подыхает на миссии, или заставлять его хотя бы относительно нормально спать и питаться. Если бы тот прекратил их дружбу, то еще нашлась бы логика в том, что Кацуки от этого было бы… Ну, возможно, все-таки чуть-чуть больно. Или чуть-чуть грустно. Или еще какая сопливая хрень. Чуть-чуть. Но вслух он этого все равно ни за что не признал бы. А сейчас-то что с ним не так? Они просто трахались. В этом нет ничего заслуживающего слишком уж большого внимания, тем более того, чтобы теперь из-за этого так загоняться и париться! Звучать уязвимо в попытках понять, почему Деку вообще его кинул. Тупизм какой-то. Тот бросает на него странный, нечитаемый взгляд, колеблется несколько мгновений. Затем поджимает губы, отворачивается и тихо говорит: – Какое это вообще имеет значение? При этом голос его звучит почти грустно, а в глазах виднеется что-то тоскливое. К счастью, хотя бы на этот раз гордость и эго Кацуки наконец все-таки побеждают, не позволяя ему выпалить взбешенное… …еще как, блядь, имеет, просто скажи мне уже, какого хрена! Вместо лишь бросая равнодушное: – Ты прав. Никакого. То, как тоска в глазах задрота сменяется на секунду очевидной болью – опять, как и в тот день, когда Деку его кинул, – заставляет Кацуки нахмуриться. Ну и какого хрена? Но тот вновь быстро берет себя в руки, взгляд его проясняется, на губах появляется широкая – и очевидно фальшивая – улыбка, а голос звучит преувеличенно жизнерадостно, когда до ушей доносится вопрос: – Так что у нас сегодня на ужин? Это настолько очевидная попытка сменить тему, что Кацуки, не удержавшись, закатывает глаза. Но позволяет это, принимаясь действительно обсуждать их гребаный ужин, потому что тень боли в глазах Деку ему совсем не понравилась. Видеть это снова ему совсем не хочется.

***

Позже ночью, когда Кацуки – в очередной гребаный раз из-за одного определенного задрота – не может уснуть, то прокручивает в голове их сегодняшний разговор. Прокручивает странную реакцию Деку перед тем, как он сменил тему. Если тот действительно ни с кем больше не трахается, а, похоже, что так оно и есть, то у Кацуки в голове появляется новая теория. Дело все-таки в каком-нибудь Двумордом, ну, или в ком-то вроде него – хотя Кацуки все еще ставит на Двумордого, – только детали немного меняются. Просто Деку вдруг осознал, что у него к этому Двумордому какие-нибудь там гребаные слащавые чувства, но, потому что он умный во всем, что не касается его самого, посчитал их безответными. Так что, будучи дохрена правильным и честным, Кацуки тупой задрот послал, но и к Двумордому сунуться тоже не рискнул, боясь разрушить их дружбу или еще какая хрень в его задротском стиле. Звучит, вроде бы, логично. Как какая-то хуета, которую этот придурок действительно мог бы вытворить. Но все равно у Кацуки остается ощущение, будто что-то не сходится, не стыкуется, а еще ему просто охренеть, как не нравится мысль о безответных чувствах Деку к Двумордому. Для начала – очевидно, что они не могут быть безответными. Если бы этот тупой задрот просто рискнул и признался, то они наверняка уже были бы самой слащавой, отвратительно-притворной парочкой из возможных, а Кацуки от их одного вида успел бы выблевать половину своих внутренностей. Но еще просто не нравится мысль о том, что Деку больно. Ему и так в этой жизни хватает боли – и той, какую ему в прошлом причинил сам Кацуки, а иногда причиняет и сейчас, пусть даже неосознанно и очень стараясь этого делать, суть-то от его стараний не меняется. А еще той, которую Деку приносит его геройская карьера; тот факт, сколько этот идиот добровольно, сам себе ломал конечности ради своей причуды и спасения других. Сейчас-то он уже, конечно, контролирует причуду отлично и обычно такого не делает, но иногда все еще случаются экстренные ситуации, когда тупой задрот уже выжат на оставшийся минимум, так, что никто на его месте ничего больше не смог бы сделал. Но он, конечно же, всегда прыгает выше головы, выше гребаного неба, поэтому просто обязан делать хоть что-то даже в ситуациях, где любые другие гребаные герои, включая даже самого Кацуки, оказались бы бесполезны. Принимается ломать себе конечности, лишь бы только спровоцировать причуду. Вот настолько Деку отбитый. Поэтому, да, боли у него в жизни и без того хватает. Прибавить ко всему этому еще и боль от безответных чувств? Ну, это уже слишком По-хорошему, можно было бы просто подтолкнуть задрота к тому, чтобы признался какому-нибудь Двумордому или о ком там гипотетически может идти речь, и тогда у него наверняка все тут же станет хорошо. Да Кацуки в принципе не может представить себе того тупого еблана, который мог бы не ответить этому идиоту взаимностью! То стоит подумать о нем, всем таком счастливом и сияющем… …с кем-либо другим. Этого оказывается достаточно, чтобы Кацуки тут же ощутил, как у него все внутри ощетинивается в сопротивлении, а к горлу подкатывает тошнота. Если какой-то тупой еблан не может увидеть, что Деку у него по уши, то и не заслуживает его. Вот. Да, звучит логично. Именно так Кацуки и объясняет себе свою реакцию. Но еще он… ладно, может быть, чуть-чуть скучает по задроту. В общих чертах. Конечно, они до сих пор общаются также, как и прежде. Просто в целом вернулись к рутине, ставшей привычной еще до того, как начали трахаться – ну, или Деку вернулся. Только теперь этого почему-то мало. Дело не только в том, что они больше никогда не спят вместе ни в каком из смыслов. Но также не хватает и, ну, собственно, самого секса. Совсем немного. Не потому, что Кацуки так уж нуждается в том, чтобы с кем-нибудь поебаться – если бы проблема была в этом, то, опять же, для него вообще не вопрос найти кого-то подходящего, кто бы радостно потрахался с ним. В том-то и дело, что он до сих пор, даже сейчас, когда между ними нет ничего, кроме дружбы, не хочет никого больше. Все отчетливее Кацуки ловит себя на том, что ему не хватает мозолистых, усеянных шрамами пальцев Деку в своих волосах. Или его жилистого, сильного горла под собственными зубами. Или знакомых хрипловатых стонов, которые вырываются, когда удовольствие льется за край. Или коротких ногтей, с силой впивающихся в лопатки. Или лодыжек, переплетенных на пояснице, и бедер, сжимающих бедра. Или ощущения бархатистого жара, когда Кацуки толкается в него. Или ощущения заполненности, когда он сам чувствует, как Деку толкается внутрь. Да и того, как они просто лежат рядом, переплетаясь руками-ногами – не хватает тоже. Не только потому, что теперь Кацуки без этого нихрена не может уснуть, а просто… Просто из-за Деку. Просто потому что ему не хватает идиотского Деку. Пусть тот все еще здесь, рядом, но этого катастрофически мало; так, блядь, мало, что Кацуки наконец готов признать это хотя бы мысленно. А если какой-нибудь тупой еблан заставляет его задрота страдать из-за мыслей о том, что чувства могут быть безответны – то и пошел этот Двумордый к черту! Какого хрена Кацуки должен ему помогать?! Ну уж нет. Пусть тогда лучше задрот этого еблана забудет. Ведь им же с Кацуки было хорошо вместе, а? Ну точно было! Так что теперь он может помочь Деку с этим – забыть. Ощущение, что им просто и нужно – вновь потрахаться, и тогда все опять будет хорошо. Они вернуться в привычную колею и все станет правильно, вот так, как и должно быть. Потому что сейчас – неправильно. Отчего-то, пусть Кацуки и не может толком объяснить причин – но, бля, неправильно. Так что он начинает обдумывать, каким бы образом уломать Деку опять с ним потрахаться. Вообще-то, Кацуки во многих отношениях может быть мудаком, но он точно не какой-то там гребаный насильник, поэтому не собирается Деку спаивать или еще какая хрень в том же духе. Он знает, что такое гребаные границы и осознанное согласие. Никогда, ни за что такого не сотворил бы ни с кем в принципе – а уж тем боле не со своим гребаным тупым задротом. Зато… Ну, например, несколько раз они трахались, когда были чертовски злы друг на друга – это неизменно оказывалось охренительно, потому что разъяренный, отпускающий себя Деку невероятно крышесносен, а после оба и вовсе забывали о том, из-за чего вообще ссорились. Так что. Если в достаточной степени разозлить Деку… Хотя тут очень важно выдержать баланс и не перегнуть. Потому что иначе Кацуки может спровоцировать не то, что по итогу они потрахаются, а то, что тупой задрот просто его пошлет и на этот раз прекратит вообще все, включая их дружбу, на что у него, в общем-то, будут и право, и на этот раз уже очевидные, милостиво предоставленные причины. Так что здесь нельзя действовать поспешно. Допустить такого Кацуки не намерен точно. Важно выдержать баланс. По-настоящему разозлить – но не перегнуть. Заставить приблизиться к грани – но не перешагнуть. Хотя многим кажется, что из-за своего взрывного характера он достаточно импульсивен, но будь это так, и никогда не добрался бы до третьего места в геройском рейтинге. На самом деле, когда дело касается чего-то действительно важного, Кацуки умеет быть невероятно терпелив и сдержан. Умеет и в тактику, и в стратегию, и в элементарное ожидание.

***

Ну а Деку – это точно важное. Так что здесь ему нужен действительно толковый план.

***

Но дело в том, что все происходит до того, как у него выдался бы шанс нормально этот план продумать и составить Каким-то совершенно неожиданным, непохожим на размышления об этом образом. На этот раз миссия, на которую отправляются они с Деку, выдается на удивление не просто легкой, но еще и веселой. Это просто кучка каких-то лузеров-клоунов – не буквальных, зато метафоричных, – которых они отлавливают до скучного быстро, зато много ржут в процессе. – …ты видел, как тот парень попал своей причудой по напарнику, который потом не мог перестать отрыгивать мыльные пузыри изо рта следующие полчаса? – Мне больше понравилось, как другой попал причудой по самому себе, врос в асфальт подошвами и разбил себе нос. – Ты не можешь смеяться над чужим разбитым носом, Каччан! Даже если это злодей! – Вот только не притворяйся, что тебе не было ржачно, задрот. Еще несколько секунд поджавший губы Деку пытается сохранить серьезное, строгое выражение на лице, но потом не выдерживает, запрокидывает голову и принимается хохотать. Хотя они все еще ну типа друзья и живут вместе, но Кацуки не может вспомнить, когда в последний раз между ними была настолько расслабленная, легкая и веселая атмосфера. Наблюдая за тем, как задрот вовсю заходится своим искренним, громким, ярким смехом, открывая взгляду вид на крепкую шею с дергающимся кадыком – Кацуки ощущает, как уголки губ у него против воли приподнимаются. Это просто рефлекс. Да кто вообще способен не улыбнуться, слушая искристый смех идиотского Деку? Но проблем в том, что Кацуки знает не только, как звучит этот смех или как залипательно выглядит, когда задрот хохочет всем, чуть вздрагивающим телом. Также он знает и то, каков его смех на вкус. Вообще-то, очень по этому вкусу скучал, доходит до него неожиданно – и, вдруг ощутив, как пересыхает в горле, а улыбка соскальзывает с губ, понимает, что, кажется, просто не в состоянии удержаться. Ну, что самое худшее может произойти? То, что Деку его оттолкнет? Ну, тогда Кацуки послушно отступит и больше никаких попыток предпринимать не станет – да, будет неприятно, но он это переживет уж как-нибудь. А вряд ли задрот, который только хрени ему простил, на деле возьмет и оборвет их дружбу всего лишь из-за одного-единственного гребаного поцелуя. Верно? Верно. Наверное. Теоретически. Блядь. По итогу все-таки Кацуки решает рискнуть – хотя, справедливости ради, не может сказать, что это полностью осознанное решение. Он просто несколько секунд завороженно пятился на хохочущего задрота, наверняка со стороны выглядя тем еще оглушенным ебланом – а затем его вдруг тащит вперед. То, чему Кацуки сопротивляться не может… ладно, возможно, и смог бы, если бы только захотел – но он не хочет. Вообще-то. Просто для справки. Бакуго Кацуки ничего не боится. Всего лишь очевидный и неоспоримый факт. Но в тот момент, резко подавшись вперед; не оставляя себе времени для раздумий; прижимаясь к губам Деку собственными; больше ощущая, чем слыша его затихающий смех – Кацуки чувствует, как сердечный ритм принимается грохотать где-то в затылке, и на него накатывает гребаный страх того, что тупой задрот и впрямь сейчас оттолкнет. Все-таки, не просто же так он все между ними вновь свел только к дружбе. Должны быть причины, да? Которые до сих пор не известны. Проходит секунда, проходит другая, а страх Кацуки тем временем нарастает, и он уже готовится отстраниться сам, чтобы извиниться и притвориться, будто это ничего не значило – просто споткнулся на ровном паркете и упал губами на губы, ага, вроде того. Когда Деку наконец приходит в движение. Но вместо того, чтобы оттолкнуть – делает ровно обратное. Сжимает в кулаках рубашку Кацуки и тащит его на себя – хорошо, что они переоделись из своих геройских костюмов, а то это могло бы несколько все усложнить. Ощущение просто охренительное. Облегчение и ликование переплетаются, мешаются внутри, заставляя почувствовать себя так, будто только из-за того, что Деку ответил – он уже на вершине мира. Будто и не было этих нескольких недель, которые они провели, как просто-друзья. Будто это просто какой-то странный, затянувшийся, крайне унылый кошмар, который теперь наконец прекращается. Потому что они тут же, моментально, стоит только задроту среагировать – входят в один ритм, синхронизируются атомами, начинают интуитивно считывать желания друг друга. Это настолько знакомо и настолько правильно, что Кацуки вдруг не понимает, каким вообще образом обходился без этого несколько гребаных недель, воспоминания о которых начинают походить на пытку. А уж тем более он не понимает, каким вообще образом вот это, то, что между ним самим и его задротом – можно было бы заменить кем-то другим. Хорошо, что у него все-таки есть мозги и заменить даже не пытался. – Каччан… Каччан, я… Я не думаю, что это хорошая идея... – прерывисто говорит Деку севшим, низким голосом между поцелуями, грубыми, жадными, даже отчаянными, будто за эти недели они оба изголодались друг по другу так, что теперь попробуй насытиться. Но при этом отстраниться даже не пытается, хотя явно старается сохранить какое-то подобие здравого смысла и рационального суждения Кацуки хочется просто проигнорировать эти слова и продолжить, но он знает, что не может так сделать. Если Деку все еще цепляется за мысль, что им не стоит этого делать, то потом наверняка будет обо всем жалеть, а ему совсем этого не хочется. Случайно породить какие-то новые его загоны в попытке разобраться со старыми? Как бы мощно ни крыло, как бы быстро не туманилось в голове, но присутствующего сознания еще достаточно для понимания того, насколько это хреновый план. Поэтому Кацуки, спускаясь поцелуями-укусами ему на подбородок, на кадык, на ключицы, перемежает это с немного разраженными словами: – Назови мне три объективных аргумента, почему это плохая идея. Очевидно, что, когда речь идет о задроте, то тут стоит поговорить о том, как сильно он любит всякие списки и прочую поеботу. Так что пусть наслаждается. – Каччан! – выпаливает тот возмущенно – ну, насколько может возмущенно сейчас, когда у него сбивается дыхание. – Ты можешь требовать от меня аргументы, когда… Когда я не в состоянии соображать! – Что же лишает тебя способности соображать, м-м-м? – дразняще интересуется Кацуки, а затем, скользнув выше, прикусывает мочку уха Деку и выдыхает ему на ухо совсем хрипло, зазывающе: – Возможно, то, как невъебенно сильно я хочу, чтобы ты меня трахнул, Изуку? Знает ли Кацуки отлично, каким образом такие слова действуют на Деку и как его заводят? Конечно же. Знает ли Кацуки отлично, что, когда в такие моменты он называет Деку по имени низким голосом – ему от этого сносит крышу? Безусловно. Знает ли Кацуки отлично, что сочетать эти два факта, используя их против тупого задрота одновременно – немного читерство с его стороны? Не без этого. Но хочет ли Кацуки этого на самом деле, а не просто говорит, чтобы наконец сорвать Деку предохранители? Без каких-либо гребаных сомнений. Когда в ответ из Деку вырывается хриплый, требовательный стон – Кацуки самодовольно ухмыляется ему в шею. Это самодовольство лишь усиливается, когда задрот с силой оттягивает его волосы, заставляя отстраниться, чтобы они вновь посмотрели друг на друга. В моменты, когда его обычно ясные и лучистые зеленые глаза вот так темнеют, как сейчас – это заставляет Кацуки немного ликовать и торжествовать, потому что знает, что это предназначено лишь ему, вызвано лишь им, видеть может лишь он. Мысль о том, что сможет увидеть кто-то еще, какой-нибудь там гребаный Двумордый, почти заставляет его зло зарычать. Тем временем Деку бросает чуть раздраженно и обвинительно совсем севшим голосом: – Мудак, – но глаза у него при этом становятся все более темными и жадными. Это охренительно. – Я за него, – скалится Кацуки нахально, уже понимая, что выиграл эту битву – в чем только убеждается, когда Деку подается вперед и уже сам врезается в его губы то ли в поцелуе, то ли в ударе; в дикой, ломающей крышу смеси того и другого. Дальше все превращается в лихорадочный, отчаянный, переполненный потребностью хаос. Похоже, и впрямь не только Кацуки за эти несколько недель успел совсем немного соскучиться по своему задроту. Или, может, чуть больше, чем немного… Ладно, на самом деле – истосковался по нему до того мощно, что выть хочется. Потому что Деку набрасывается на него, одновременно жадный, но нежный, требовательный, но осторожный, немного властный, но не пытающийся подавить. Но ведь это даже не по пьяни у них сейчас, не на порыве злости или остаточного адреналина после боя. То, что было сегодня, вообще с трудом можно боем назад. Нет, это просто чистое притяжение между ними, которому и не хочется, и не получается сопротивляться, особенно после этих гребаных недель, так что крышу сносит не только ему самому, но и тупому задроту тоже. А Кацуки обожает, когда он вот такой. Отпускающий себя. Срывающий и предохранители, и стены, и свой гребаный контроль. Но дело в том, что даже когда Деку срывает контроль – он все равно не становится безумным, все равно не начинает себя на первый план ставить. Все равно остается бережным и нежным, когда растягивает Кацуки, успокаивающе и ласково скользя губами по его коже; когда наконец входит в него, всегда медленный и осторожный, сцепляющий зубы, но не позволяющий себе сорваться; когда замирает и оставляет ему время привыкнуть прежде, чем наконец начать двигаться. Вообще-то, Кацуки бы возмутиться – он же не фарфоровый и не хрустальный, с ним нихрена не нужно так возиться. Но он уже давно понял для себя и принял тот факт, что, хотя ему нравится, когда у них все лихорадочно, грубо и на грани – также ему нравятся и вот эти все проявления нежности и бережности со стороны Деку. Потому что они говорят не о том, что тот считает его слабаком или каким-либо еще образом унижает – они говорят о самом Деку, о его заботе, о его ласке, о том, что ему важнее удовольствие Кацуки, чем собственное, о привязанности и тепле, о доверии, о много чем важном, что проявляется в его героической, жертвенной, раздражающей личности, чтоб его. Поэтому Кацуки не ощущает себя жалким, когда Деку с ним вот такой. Наоборот – ощущает себя важным. Ценным. Будто он центр всего гребаного мироздания для одного бесячего, слишком восхитительного задрота. Поначалу ему понадобилось время, чтобы наконец осознать это, признать и принять; чтобы вручить контроль в руки Деку. Все-таки, для Кацуки это оказалось сложно – предоставить контроль кому-то еще, даже если это его тупой задрот, который никогда не давал на самом деле повода сомневаться в нем, даже в худшие их годы. Еще сложнее – поставить себя вот в такое, уязвимое положение; показать себя вот таким перед кем-то. Особенно перед беспричудным неудачником, которого когда-то ненавидел. Так старательно убеждал себя, что ненавидит. Хотя вот с признанием того, что Кацуки не против быть иногда принимающим, у него было куда меньше проблем. Потому что в таком положении он тоже мог контролировать все, вплоть до каждого движения их обоих, а Деку, который обычно спорит с ним, дерзит, никогда не сдается, именно в этом позволял Кацуки задавать темп происходящего, никогда не пытаясь его подавить. Это раздражало, какой же благородный и правильный, просто бесит – но от этого же оказалось проще по итогу признать, что он не против здесь, в сексе, иногда контроль ему отдать. Поначалу лишь в каких-то мелочах, но дальше – больше, возрастая по экспоненте. Так до тех пор, пока они не пришли к тому, что есть сейчас. Когда Кацуки позволяет Деку творить с собой все, что ему заблагорассудится, а сам себе позволяет открыто реагировать и наслаждаться, не пытаясь перехватить контроль. Наконец, он давит на поясницу тупому задроту лодыжками, переплетая их плотнее и побуждая двигаться уже – после чего оба тут же входят в резонанс, синхронизируются дыханием, сердцебиением, движениями вперед и навстречу, всем своим гребаным нутром. Блядь, как же Кацуки по этому скучал. Даже сильнее, чем казалось. По ощущению Деку в себе, заполняющего его собой так, что приходит странное, приятное ощущение цельности – не то чтобы Кацуки и так не цельный, он самодостаточная личность, спасибо большое. Но с Деку это… Иначе. Другое ощущение цельности, осознания себя, единения с ним. Блядь, какая-то хрень сопливая, но Кацуки оправдывает себя тем, что сейчас едва ли способен нормально, связно соображать, так что ему можно побыть немного сопливым. После такого яростного, отчаянного начала, накала, казалось бы, и продолжиться все должно также – но нет. Это медленно, плавно, глубоко, тягуче, глаза в глаза, с мягкими укусами на шее и ключицах, с нежностью в ярких зеленых радужках и жадностью в растекающихся по ним зрачкам, с ногтями, царапающими Деку лопатки, и откинутой назад головой, предоставляя пространство горла его губам, и лодыжками, которые пытаются притянуть его еще ближе, и… И, если бы Кацуки попытался ускорить ритм, сделать все грубее, жестче, то знает, что тупой задрот бы поддался, позволил бы. Потому что всего ставит его желания важнее собственных. Какой же раздражающий все-таки. Но он – не пытается. Не хочет. Наслаждается вот этим, чем-то, что кажется большим, чем просто секс, но Кацуки предпочитает не думать, о чем это говорит. Иногда с его губ срывается рычащее Изуку – потому что, хотя он пытался приучить себя называть Деку по имени и в повседневной жизни, это всегда звучит убого и нелепо, зато здесь, в постели, получается правильно и по-настоящему. Иногда слышит хриплое Кацуки, опаляющее ушную раковину – потому что Кацуки был в ужасе, когда задрот попытался называть его так в повседневности, но во время секса всегда звучит именно так, как нужно, пробирающе до самых костей. Когда звезды под его веками наконец взрываются вместе с Изуку на губах – и спустя какие-то считанные секунды Деку с сиплым Кацуки следует за ним, то на несколько секунд они просто сцепляются взглядами, тяжело дыша в унисон и друг другу в губы. Но потом в голове наконец понемногу проясняется, и задрот начинает двигаться назад, явно чтобы выйти из Кацуки – а потом, скорее всего, уйти от Кацуки. Тот, уже во второй раз за этот гребаный день. Ощущает страх. Стоит только подумать, что Деку действительно сейчас уйдет… Так что Кацуки обхватывает его руками-ногами, тянет, заставляя завалиться от неожиданности движения обратно на себя, и хрипит: – Не уходи. Блядь. А вот теперь он действительно жалкий. Но Кацуки оставляет презрение к себе за это тому, будущему Кацуки, которому придется разбираться с последствиями – сам же он вжимается в Деку еще сильнее, отказываясь его отпускать, не в состоянии смириться с перспективой того, что задрот и впрямь сейчас его кинет. – Я никуда не ухожу, Каччан, – слышится мягкий, осторожный голос Деку. – Я хотел только… – Просто заткнись уже и не двигайся. Понял? – ворчит Кацуки в ответ, переворачивая их так, чтобы они оказались на боку, зарываясь лицом Деку под подбородок, прижимая его к себе покрепче и выдохнув напоследок: – Раздражающий задрот. Только вместо раздражения у него получается скорее облегчение. Не уходит? Отлично. Пусть теперь за свои слова отвечает и остается здесь. Несколько секунд ничего не происходит, а потом Деку наконец начинает двигаться, но вместо того, чтобы отстраниться, как Кацуки ни-капли-не-боится, только осторожно, надежно понимает в ответ. Вот. Так-то лучше. Хотя Кацуки говорит себе, что не собирается спать – лишь бы проследить, что его задрот от него не сбежит, – но это был такой долгий, выматывающий день, и он охренеть, как устал, и ему не удавалось выспаться нормально вот уже несколько гребаных недель, и сейчас он впервые за эти недели вновь лежит в одной постели с Деку, в объятиях Деку, сам обнимая Деку… Этого оказывается достаточно, чтобы он отрубился почти сразу.

***

Когда Кацуки в следующий раз открывает глаза – в окна уже щедро льется утренний солнечный свет, а он впервые за гребаные недели ощущает себя по-настоящему выспавшимся, ощущает, как у него по-приятному знакомо ноет поясница, ощущает… …отсутствие Деку рядом с собой в постели. Вот, что Кацуки, черт возьми, ощущает. Этот факт моментально выметает из него остатки сонливости, заставляя резко распахнуть глаза и ощутить прилив злости, который, скорее, на самом деле лишь попытка скрыться от чувства предательства, некоторого разочарования и возможности того, как бы теперь случившееся ночью не обернулось какой-то катастрофой. Блядь. Вот же гребаный задрот! Но, стоит все же отдать этому задроту должное – выясняется, что он на тумбочке все-таки оставил записку для Кацуки, где объяснил, что его вызвали на задание. Отмазка это или нет – хрен знает, но, так или иначе, до вечера они теперь вряд ли пересекутся. А он не знает, ждет ли он этого вечера, готовясь высказать задроту все, что о нем думает – мог бы разбудить, перед тем как уходить, сволочь, если и правда куда-то вызвали! Или, наоборот. Хочет, чтобы этот вечер никогда не наступил, боясь того, что уже сам задрот может ему высказать.

***

Тем не менее, вечер все-таки наступает. Когда Кацуки возвращается домой – Деку уже там, что-то читает на диване в гостиной, но не остается даже секунды на то, чтобы просто тайком на него попялиться… чего, конечно же, и не хотелось, ни капли, какая хрень. Потому что он тут же поднимает взгляд и вскакивает, когда улавливает чужое присутствие, смотрит на него широко распахнутыми. Огромными. Виноватыми глазами. Черт. Все-таки жалеет, да? На что Кацуки вообще рассчитывал, а? Действительно думал, будто они сейчас разок потрахаются – и это все исправит? В то время, когда даже не знает, что именно нужно исправлять-то?! Прежде, чем Деку начнет говорить – Кацуки начинает говорить сам. Позволяя беспокойству, обиде, может быть, даже боли – хотя он не собирается этого признавать, еще чего – выплеснуться в злобном: – Сейчас начнешь заливать мне, что это было ошибкой, ты жалеешь обо всем и вообще дико передо мной извиняешься, да? – произносит Кацуки с кривой ухмылкой, упрощая Деку задачу, чтобы ему не пришлось самому все это говорить. Но на самом деле упрощая этим задачу самому себе. Потому что не хочет, не в состоянии попросту слушать, как все это будет говорить тупой задрот. По каким-то гребаным, неизвестным самому Кацуки причинам, ему все-таки больно – тут уже не од отрицаний – даже представлять, как тот все это скажет. Так что уж тем более он не хочет в реальности слышать, как оно прозвучит, и узнавать, насколько больно будет на практике. – Каччан… – начинает Деку тихо, с грустью, тоже с болью, и с гребаной виной в глазах. – Не надо, – жестко перебивает его Кацуки, не в состоянии слушать то, что сейчас, скорее всего, прозвучит. – Не смей, бля. И вообще, знаешь, что? Да пошел ты, гребаный Деку! – злобно, разъяренно выпаливает он, и, не выдерживая. Потому что все это уже слишком для него, да пошло оно все нахуй, что-то внутри наконец взрывается и изо рта начинает вырываться все, что копилось внутри за эти несколько недель: – Что я вообще сделал не так?! Все ведь хорошо было, тупой ты задрот! Нам же было хорошо вдвоем! А потом ты вдруг, без каких-либо ебаных предпосылок заявляешь мне, что нам нужно все прекратить. Что хочешь быть просто друзьями. Какого хрена?! Ты даже мне ни черта не объяснил! Проблема во мне? Ты вдруг вспомнил, какой я мудак, и наконец-то решил, что трахаться с таким – себе дороже? Или что? Ты, вроде как, ни с кем другим трахаться не начал, если верить тебе же – а ты хреновый лжец, так что верю, чего уж там. Но что тогда? Пытался заменить мной какого-нибудь Двумордого, по которому тайно сохнешь, а теперь вдруг осознал, что не. Не вкатывает? Хреновая из меня копия выходит, да? Или в чем твоя ебаная проблема?! – Во мне моя ебаная проблема! – вдруг, неожиданно, взрывается в ответ задрот. До этого он уже пытался несколько раз вклиниться в монолог Кацуки, но тот не позволял, продолжая и продолжая сыпать сам не зная, чем, каким-то хреновыми обвинениями, страхами, рефлексиями, черт знает, как называть все это, тяжелое и душащее, копившееся в нем неделями. А теперь Деку явно не выдержал. Вообще-то, раздраженно рявкающий что-то задрот – зрелище очень редкое. Редкое настолько, что почти невозможное. Обычно он до последнего умеет оставаться терпеливым, сдержанным, сохранять улыбку на лице – а у Кацуки есть предположение, что это он сам и помог задроту прокачать такую выдержку, пусть и случайно, совсем к этому не стремясь, когда вел себя с ним, как мудак, на протяжении почти гребаного десятилетия. Как тут выдержку не прокачать, когда приходится терпеть издевательства от бывшего лучшего друга? Но, очевидно, у Кацуки всегда был талант выводить Деку из себя так, как никто другой не умеет – на самом деле, то у них обоюдно, чего уж там. Его самого тоже задрот умеет бесить так, как не умеет больше никто. И вот сейчас, когда он наконец злобно, яростно рявкает, перебивая – Кацуки на секунду ошарашен так, что даже забывает о собственной ярости. Только застывает, пораженно на него глядя – пока где-то по краю сознания мелькает совсем уж сейчас неуместно… …злобный Деку дохрена горяч. Тем временем сам Деку уже продолжает, твердо, жестко и непреклонно: – Так что можешь успокоиться. Нет никого, на кого я тебя променял, я ни с кем больше не трахаюсь, я не пытался тобой кого-то заметить. Я бы никогда так с тобой – вообще ни с кем, но тем более с тобой не поступил бы! Неужели, ты совсем меня не знаешь, если думаешь обо мне так?! Мне казалось, то время, когда ты считал, будто я смотрю на тебя свысока, уже осталось в прошлом. Думал, мы разобрались со всем этим – но теперь ты говоришь обо мне так и… – и вдруг весь запал, весь взрыв, с которым Деку начинал говорить, испаряются из него, когда последние слова он договаривает уже куда тише, с надломом, а потом обрывает сам себя и в глазах у него мелькает что-то уязвленное, расколотое. Блядь. Кажется, теперь пришел черед Кацуки чувствовать себя виноватым. Хотя он все еще неебически зол, но ярость изрядно приглушается виной, потому что так-то Деку прав, еще недавно он сам думал о том, что является человеком слова и больше никогда не станет приписывать своему задроту всякую срань, которой тот, очевидно, даже не думает. Но теперь – вот это. Человек слова, ага, ну да. Охренеть, как сдержал обещание. Очевидно же, что Деку просто не такой человек, который стал бы пытаться заменить кого-то с помощью Кацуки – но только, как бы тупо и бессмысленно это ни было, проснуться утром с одной только гребаной запиской на тумбочке, оказалось куда больнее, чем должно было. Вот мог же задрот его хотя бы разбудить и нормально попрощаться прежде, чем уходить? Мог! Но не сделал, отмахнувшись какой-то ебучей запиской. А потом, по возвращении домой – еще и это гребаное чувство вины в его идиотских огромных глазищах, а это так и вопило о том, что он жалеет. Тогда как Кацуки вот не жалеет ни черта. Не хочет, чтобы что-то, ему самому настолько понравившееся – для Деку было чем-то, о чем он, да чтоб его, жалеет. Но все равно Кацуки не должен был так говорить. Неважно, насколько зол и уязвлен – не должен был, блядь. Поэтому он, непроизвольно подавшись вперед, говорит тоже куда тише: – Изуку… – только после того, как слово вырывается из него, понимая, что это настоящее имя Деку, то самое, которое естественно у него называть получается только в те моменты, когда их обоих кроет от жажды. А сейчас, впервые с самого гребанного детства, еще до того, как причуды их разделили – наличие у одного, отсутствие у другого, – Кацуки вот так, без неловкости, без неуклюжести, не ощущая себя жалко, искренне зовет его по имени, и осознает, что это могло бы быть совсем неплохо, даже приятно. Если бы не ебаная ситуация. Почему у него вообще не получалось раньше? Хотя, может быть, в обычной ситуации, когда не будет отвлечения в виде боли, вины, ярости, не получится опять. Черт. Все-таки, он и впрямь жалкий, да? Но Деку то ли не слышит, то ли предпочитает проигнорировать, потому что продолжает сам, больше никаких слов не дожидаясь: – Так что можешь не беспокоиться, Каччан, – криво, неестественно улыбается Деку ломаной, горькой улыбкой с таких количеством тоски, что ею можно было бы заполнить океан. – Твои гордость и эго никак не задеты. Это ты. Только ты. Всегда был ты. А Кацуки хмурится, не совсем понимая, о чем это. Что значит – только он? В том смысле, что Кацуки – единственный, с кем Деку трахался? Ну, тогда они в этом сходятся – потому что у него самого тоже больше никого не было. Но вряд ли суть может быть в этом. С чего бы тупой задрот говорил о таком настолько с надломом и болью? – Я не понимаю, – честно говорит Кацуки, решив, что нет смысла выебываться и пытаться притворяться, будто шарит в теме, когда не шарит совершенно – это точно не тот случай, когда такое будет уместно. – Ладно. Я был неправ. Наговорил тебе только что херни какой-то просто потому, что… Блядь, да я и сам не понимаю, почему, – тоже криво, невесело дергает он уголком губ, вспоминая, что он же типа взрослый и типа умеет признавать ошибки, ага, типа. – Но если дело не в ком-то еще… Я не знаю, как дело может быть в тебе самом. Потому что дело всегда во мне, разве нет? Это я – тот, кто проебывается и причиняет тебе боль. Поэтому, если я опять что-то сделал не так – просто скажи мне. Изуку. Я не гарантирую, что смогу это исправить. Но я попытаюсь… – Это не то, что ты можешь исправить, Каччан, – печально улыбается ему Деку, а Кацуки на это только хмурится сильнее. Смотрит, как боль растекается по зеленым радужкам, которым, вообще-то, положено искрить только счастьем и радостью – и ощущает внутреннюю, глубинную потребность исправить это, исцелить, вырвать любой намек на боль с корнем. – Но тебе же больно, – хрипло проговаривает Кацуки вслух, не зная, как еще мысль донести, и спрашивает тихо: – Это из-за меня? Несколько секунд Деку колеблется, но затем наконец вздыхает, морщится и отвечает: – Это не твоя вина. Хотя это не прямой ответ, но, раз он и не отрицает вину Кацуки, можно считать такую завуалированную фразу косвенным подтверждением. – Значит, дело все-таки во мне, – тверже говорит он, больше в качестве утверждения, чем вопроса, и то, как Деку поджимает губы, но опять не спорит и не отрицает – окончательно убеждает его в своей правоте. – Но каким хреном тогда это может быть не моя вина? – Ты можешь просто оставить эту тему, Каччан? – спрашивает Деку каким-то странным, почти отчаянным голосом. Похоже, ему и вправду, по каким-то причинам, тяжело об этом говорить. В какой-то другой ситуации этого могло бы быть достаточно, чтобы Кацуки отступил и перестал давить, но прямо сейчас отступить будет значить, что он проебет свой шанс что-либо исправить. Понять, что вообще нужно исправлять. Поэтому он продолжает настаивать на своем так осторожно, как умеет. А осторожно не умеет нихера. – Не могу. Я должен понять, какого черта, Изуку. Можешь, я и охренеть, какой умный и вообще охуенный – но прямо сейчас действительно не понимаю, какого хрена! У нас же все было хорошо. Тогда почему… – Я люблю тебя! – вдруг выпаливает Деку, обреченный, отчаянный, с болью и искренностью в глазах, с горечью в надломе губ, с безнадежностью, пропинавшей хрипловатый голос: – Теперь тебе ясно? Доволен? Получил свой гребаный ответ? Я люблю тебя – и думал, что справлюсь во всем, что мне будет достаточно просто… Просто заниматься сексом с тобой. Но мне недостаточно. Я хочу большего. Я хочу всего тебя. Я хочу всяких сентиментальных, приторных вещей, которые сопровождают отношения и которые ты терпеть не можешь. Но я знаю, что ты не испытываешь того же. Я знаю! Поэтому я никогда не собирался тебе о своих чувствах говорить. Я дорожу нашей дружбой и не хотел все разрушить. Поэтому решил прекратить прежде… Прежде чем увязну в тебе настолько, что уже не смогу выбраться. Пока еще ощущал, что в состоянии с этим справиться. Вот. Теперь ты все знаешь. Доволен? – совсем тихо и сипло договаривает Деку, вновь улыбаясь невесело, разбито, так, что Кацуки хочется весь ебаный мир перевернуть, лишь бы только никогда больше не видеть, как его задрот вот так улыбается. Самому не становиться причиной вот таких его улыбок. Но… Прямо сейчас Кацуки все равно такой причиной становится, да? Он замирает, пытаясь все услышанное осознать, переварить. Принять тот факт, что, кажется, тот тупой еблан, в которого Деку предположительно безответно вляпался и который, потому что он еблан и тупой, не отвечает на его чувства… Это сам Кацуки. Блядь. Да блядь! Такой вариант вообще не приходил ему в голову. Ни на секунду. Может, Деку и согласился вновь попробовать быть друзьями; может, и позволил к себе приблизиться – потому что у этого тупого задрота сердце, как десяток Хасецу; наверное, больше, чем весь гребаный космос. Может, и позволил прикоснуться к своему телу – они оба взрослые люди, которые друг друга хотят, так что почему бы и да, собственно. Но позволить прикоснуться к душе, к сердцу? Но чтобы он испытывал к Кацуки, своему бывшему персональному антагонисту, что-то большее? Это казалось настолько нереальным, что даже мысли не промелькнуло. Так что теперь накрывает уровнем охреневания, кажется, таким, какой должен быть распределен на несколько гребаных жизней. Хотя он не особенно силен со всей этой хренью про проговаривание вслух всяких важных, сентиментальных, ценных фраз – но в целом за ебучим словом в карман никогда не лезет и у него всегда есть, что ответить. Всегда – но не сейчас. Потому что заявление Деку определенно вышибло из его головы все возможные гребаные варианты ответов. Есть вероятность, что в принципе отняло – как минимум временно – умение говорить. Что вообще на такое можно сказать? Из всех сценариев того, по каким причинам задрот мог его пнуть, этот даже не был бы на последнем месте, потому что он в принципе никогда не находился в ебаном списке. Так что, да – Деку удалось его удивить. По голове своими словами огреть, как прикладом. Когда Кацуки ничего не отвечает секунду, а потом вторую, а потом десятую, ощущая, как в привычном своем режиме работающий на обгон всех остальных мозг теперь выдает ему синий экран смерти – болезненная улыбка Деку уже становится настолько горькой, что кажется, ее можно было бы использовать, как яд в планетарных масштабах. Это ощущается катастрофой куда худшей, чем все, что он мог ждать, проснувшись утром в одиночестве. – Очевидно, я был прав, когда не хотел тебе этого говорить, Каччан. Кажется, нам сейчас обоим нужно побыть наедине. Так что я лучше пойду, – говорит Деку вдруг совсем ровным, ничего не выражающим голосом, с взглядом, скрывающимся за стальными стенами тысяч клеток, пока выпрямляет осанку и широкий разворот плеч. Пока превращается в про-героя с широкой, дарящей надежду улыбкой, прячущего всю свою боль, все свои разломы за маской. Часть Кацуки хочет его остановить. Удержать. Схватить за запястье и раздраженно зарычать просто из-за самого факта того, что гребаный Деку пытается от него уйти. Но на деле он не делает ничего. Кажется, ноги вросли в пол, весь он превратился в статую, будто под действием чьей-то причуды, будто гребаный Двумордый его заморозил – поэтому Кацуки продолжает стоять и пялиться невидящим взглядом вникуда, пока Деку проходит мимо него, пока из коридора доносятся его удаляющиеся шаги. Пока за ним не захлопывается входная дверь.

***

Продолжает стоять. Стоять. И стоять. Пока наконец не заставляет себя сдвинуться с места. Пока наконец обрушивается на диван так, будто ему причудой подкосило ноги.

***

Остаток вечера и всю ночь Кацуки проводит за тем, что думает. А потом опять думает. И еще раз думает. Не то чтобы думать для него что-то новое – свой мозг он умеет использовать по прямому его назначению, спасибо большое. А вот чтобы мысли его при этом были настолько рефлексивными? Это уже что-то новое. Но… …Деку любит его. …Деку любит его. …Деку любит его. …любит его. …любит его. …любит. …его. …его. …его. …Деку. Как это вообще случилось? Каким образом Кацуки это заслужил? Почему? Когда? Да большую часть того времени, что они знакомы – он вел себя с Деку, как редкостный мудак! Хотя, может быть, теперь уже не большую, надо подсчитать… не, не катит, даже когда пытается быть адекватным, мудачизм все равно проскальзывает, так что, наверное, большую будет всегда. Ну вот и как тогда тот может его… Его… Бля-я-ядь! Но, ладно, пусть и непонятно, почему-когда-как – сам факт чувств Деку предельно ясен, тот точно не стал бы лгать о таком, да и никаких гребаных причин лгать у него быть не может. Так что вопрос на самом деле в другом. Вопрос в чувствах самого Кацуки. Потому что он, ну… Никогда на самом деле всерьез не задумывался, что испытывает к Деку. Настолько привык к его присутствию в своей жизни, к тому, что он где-то рядом, на периферии зрения всегда, отказываясь уходить, сколько ни прогоняй, даже в то время, когда сам Кацуки ведет себя с ним, как ублюдок – что просто начал воспринимать этого задрота, как данность, как что-то незыблемое в своей жизни. Что-то – кого-то, кто был в этой жизни всегда, сколько он себя помнит. Кто всегда будет. Так что Кацуки просто, блядь, не анализировал по-настоящему свои чувства к нему. Ладно, не совсем так – какое-то время он был уверен, что ненавидит Деку, но сейчас, если так задуматься, то понимает, что скорее пытался себя в этом убедить. Потому что отказывался водиться с беспричудным неудачником; потому что отказывался признаваться, что боится того, насколько этот беспричудный неудачник, у которого, несмотря на отсутствие причуды, всегда было сердце героя – лучше него; потому что бесился, когда Деку, который должен был оставаться в стороне, как и положено беспричудному, чтоб его, неудачнику, продолжал корчить из себя героя и, даже зареванный и слабый – заступался за других; потому что приписывал ему то, что на самом деле испытывал сам – сам ощущая себя кем-то, находящимся ниже, чем Деку, говорил себе, что это тот смотрит на него свысока. Пока самому казалось, что тупой задрот лучше, чем он – Кацуки говорил себе, что это как раз Деку считает, будто является из них двоих лучшим. Сам обладая крутой, охренительной причудой, которой завидовали все вокруг, он не мог водиться с каким-то жарким беспричудным неудачником, который слишком много о себе мнил, тогда как на самом деле должен был знать свое место. Поэтому Кацуки убеждал себя, будто ненавидит его. Ненавидит. Но была ли эта ненависть на самом деле? Он говорил себе, что не искал Деку взглядом в толпе против воли, что не ощущал беспокойства, если тот вдруг не появлялся в школе, что не испытывал вины, когда оскорблял его, унижал, ранил психологически – а иногда и физически. Был ли Кацуки мудаком по отношению к Деку, его личным антагонистом? Безусловно. Но ненавидел ли его? Сейчас кажется, что нет. Никогда. Поэтому нельзя сказать, будто ненависть прошла с тех пор, если на самом деле ее никогда и не было. Но тогда Кацуки испытывал к задроту тогда? А тем более – что испытывает к нему сейчас? Неужели, простая дружба? Просто-друзья разве трахаются? А просто-друзей разве так мощно ломает, когда они трахаться перестают? А просто-друг залипает на своего просто-друга иногда так, что осознает это только тогда, когда его на этом уличают? Черт. Хотя часть Кацуки хочет просто отмахнуться от всего этого, перестать анализировать и думать о таком, просто продолжить себе существовать дальше в своем незнании – но боль в глазах Деку, горечь в его голове выжжены подкоркой. Все-таки, он ведь действительно сам, добровольно нарвался на эту истину, тупой задрот пытался его уберечь и оградить, как всегда такой жертвенный болван. Так что Кацуки просто не может продолжать от всего этого бежать. Ему нужно разобраться. Если не ради себя. То ради Деку. Так. Ладно. Это же то же самое, как когда задрот анализирует какие-то причуды, да? Просто сейчас Кацуки нужно проаназировать самого себя. Посмотреть на себя холодно и беспристрастно со стороны и попытаться понять. Проблема в том, что он не особенно-то шарит, что это за хрень такая, любовь. Ну, то есть, наверное, Кацуки любит самого себя, очевидно. Учитывая его уровень самодовольства, его уровень гордости, его уровень эго, учитывая то, до чего он самоуверен и как часто заявляет, что круче всех и точно будет номером один. Еще, пожалуй, можно утверждать, что любит своих родителей – эти бесполезные раздражающие старики, безусловно, во многом облажались с его воспитанием, но Кацуки знает, что они действительно старались, знает, что они тоже любят его, поддерживают, так что это у них обоюдно, даже если они никогда о таком не говорят. Но это же само собой разумеется. Они ведь все-таки родители – редкостные придурки, конечно, но далеко не самые худшие, которые могли бы быть. Но Деку… Это ведь совсем другое. И любовь к нему тоже должна быть другой – такой, какой Кацуки точно ни к кому до него не испытывал, уж в этом он уверен. Вопрос только – а испытывает ли к нему? Так. Ладно. Возможно, ему стоит пойти проторенными путями этого задрота и, например, составить список. Ведь Деку же обожает списки, да? Просто перечень каких-то фактом. Факт 1: Кацуки больше не ненавидит никогда не ненавидел Деку. Ну, здесь все понятно, с этим Кацуки уже разобрался. Хоть с чем-то он разобрался, пусть изначально ему для этого и понадобились гребаные годы. Факт 2: Кацуки считает Деку одним из двух своих лучших друзей. Здесь тоже все понятно и анализировать в целом нечего. Для того, чтобы к этому прийти, тоже понадобились годы, но теперь это неоспоримо, то, что так страшно потерять. Факт 3: Кацуки точно нравилось трахаться с Деку. А вот здесь уже немного сложнее. Так друзья с друзьями не поступают и не ощущают себя, верно? Даже лучшими. По крайней мере, мысль о том, чтобы потрахаться с Дерьмоволосым… Фу бля. Нет. Спасибо, это пусть кто-то оставит себе. Факт 4: Кацуки ощущал себя хреново, когда они с Деку перестали трахаться. Это еще сложнее. Почему он ощущал себя хреново? Если бы происходящее между ними действительно ничего не значило, как он пытался себя убедить, то Кацуки легко принял бы то, что Деку решил все прекратить, а не загонялся бы несколько недель, при чем, с каждым днем все сильнее и сильнее. Факт 5: Кацуки вел себя, как еблан, когда думал о том, что Деку может трахаться с кем-то другим или испытывать чувства к кому-то другому Факт 5: Кацуки охренеть, как ревновал Деку. Если уж он решил быть честным с собой и все понять, то приходится это признать – да, то, что он чувствовал, то, как вел себя, то, чуть не допрос с пристрастием устроил для Деку на тему того, нет ли у него чего-то с Двумордным или с кем-то еще. Да, определенно значит, что он все-таки, черт возьми, ревновал. В особенно – ревновал к Двумордому, как к своему потенциальному… хм… сопернику за Деку? Ну типа того, блядь. При чем, не нужно даже долго думать, почему это именно Двумордный – из всех своих друзей Деку именно с ним ближе всего. Именно этот двумордый ублюдок ближе всего к тому, чтобы свергнуть Кацуки с пьедестала и по итогу стать лучшим лучшим другом для тупого задрота, а потом, может быть, стать для него и кем-то большим. Потому что, приходится признать, хоть Кацуки прекрасный и охуительный, но вот в чем совершенно не разбирается, так во всяких вот этих гребаных чувствах, а еще он причинил Деку уйму боли, продолжает причинять, очевидно, чего никогда не делал Двумордый, и… Блядь. Ладно, нахрен. Следующий пункт. Факт 6: Кацуки не может спать без Деку рядом. Наверное, это можно было бы принять за привычку, какой-то выработавшийся рефлекс – они так долго засыпали рядом, что мозг Кацуки начал воспринимать это, как какое-то обязательное условие, без которого сон невозможен. Но… Это кажется слишком простым вариантом, чтобы быть правдой Стал бы Кацуки вообще так часто, что по итогу всегда, засыпать рядом с Деку, если бы считал его просто другом? Начав так делать еще до всей этой истории с еблей-по-дружбе? Факт 7: Кацуки хочет делать Деку счастливым. Что? Факт 8: Кацуки сам ощущает себя счастливым, когда счастлив Деку

***

…что, блядь?!

***

Нет. Стоп. Это уже что-то становится слишком. Сраные списки нихрена не помогают, по итогу только запутывают еще сильнее. Тупой задрот с его тупыми идеями.

***

Когда слышится скрип входной двери, с которым домой возвращается Деку – конечно, Кацуки еще не спит. Вряд ли для него сегодня предусмотрен сон. Замерев, он наблюдает, как из-за света, просачивающегося из коридора в комнату в небольшой проем, остающийся между дверью и порогом, можно заметить заставшую рядом с его комнатой тень. Проходит секунда. Вторая. Кацуки с некоторым предвкушением ожидает, что дверь все-таки откроется… …дверь не открывается, когда тень исчезает и Деку проходит мимо, удаляясь от его комнаты, свет в коридоре гаснет и он, вероятно, отправляется к себе. Черт.

***

Конечно же, как и ожидалось – этой ночью уснуть Кацуки не удается, только отрубиться часа на полтора чего-то прерывистого, что вообще сложно называть сном. К тому моменту, когда он вытаскивает себя из комнаты – выясняется, что Деку… Уже ушел. Вот же тупой задрот, а! День начинает идти наперекосяк с самого своего старта – чего и следовало ожидать. Сначала Кацуки оставляет царапину бритвой на подбородке, потом обжигается кофе, зачем умудряется сжечь завтрак, потом, уже выскочив из дома, выясняет, что на футболке пятно от соуса, больше напоминающее кровь. Стоит ли удивляться, когда оказывается, что на сегодня ему придется работать в одной команде с Двумордым? Просто гребаная вишенка на том торте из говна, который представляет из себя его сегодняшний день! Хорошо, что, по крайней мере, работать вместе им удается неплохо – еще времена ЮА, когда они вынуждены были сработаться, дают о себе знать. Все-таки, хотя Кацуки никогда этого не скажет вслух, но мысленно готов признать, что Двумордый такой же профессионал, как и он сам, и свое дело знает. Не просто так на четвертом месте сейчас находится. Опять же – только мысленно. Хрен там Кацуки станет чесать эго этого ублюдка, признавая что-либо вслух. Когда с работой они заканчивают – по большей части в тишине, максимально эффективно и с минимумом необходимых бесед, – в целом, им бы на этом попрощаться и счастливо не видеть друг друга до очередной вынужденной встречи. Что Двумордный, стоит отдать ему должное, явно и собирается сделать, когда коротко кланяется в сторону Кацуки, вежливый мудак, и уже разворачивается, чтобы уйти куда ему и гребаная дорога… Что именно толкает его на следующие действия, Кацуки не знает и сам. Возможно, недосып. Возможно, он начинает сходить с ума. Возможно, гребаное влияние гребаного Деку начинает действовать на его когнитивные функции, из-за чего он принялся думать, будто быть инициатором гребаного диалога с гребаным Двумордным – хорошая гребаная идея. Но, так или иначе – а Кацуки. Добровольно. Осознанно. Находясь, теоретически, в здравой памяти и твердом уме – или как оно там, – вдруг останавливает Двумордого, когда окликает его: – Эй, Двумордый. Когда тот оборачивается и вздергивает бровь, что можно с его постоянным каменным лицом можно считать мощнейшим гребаным проявлением эмоций, Кацуки и сам не знает, кто из-за этого неожиданного оклика удивлен сильнее – Двумордный или все-таки он сам. Но – блядь. Раз уж начал, надо и продолжать, да? Поэтому Кацуки, недовольно нахмурившись – заставляет себя сделать шаг по направлению к нему, пытаясь понять, какого хрена вообще сейчас сделал. Что в принципе собирается теперь говорить. С каких загонять самого себя в тупик стало его долбаным хобби?! – Тебе что-то нужно, Бакуго? – интересуется Двумордый, и от этой его вежливости взорвать рожу ему хочется только сильнее. Блядь. Да бля-я-ядь! Ну, сказал а – говори и б, или еще какая хрень в том же духе. – Слушай, двумордый. Я хотел спросить, – угрюмо начинает Кацуки, но, когда имя Деку уже почти срывается с его губ – вдруг резко сдает назад и вместо того, чтобы прямо спросить о нем, выпаливает: – У тебя кто-нибудь есть? Брови Двумордого начинают медленно ползти вверх, все сильнее выдавая редкие для него эмоции – тот явно в ахере от такого вот это поворота, и Кацуки его не винит. В общем-то, он и сам от себя в ахере. – Если так ты пытаешься ко мне подкатить, что вынужден сразу сказать, Бакуго, что я не заинтересован… – начинает Двумордый, и хотя он говорит это ничего не выражающим голосом с ничего не выражающим лицом, но Кацуки прямо таки видит, как этот ехидный ублюдок вовсю мысленно ржет над ним и угорает. – Харе стебаться, бля! – не выдержав, взрывается Кацуки. А Двумордный тоже не выдерживает, когда уголок губ у него почти неуловимо дергается, выдавая, что, да, его действительно веселит вся эта ситуация. – Прости. Сложно удержаться, когда ты задаешь такие вопросы, – вновь вернув своему лицу невозмутимое выражение, отвечает Двумордый, а затем говорит: – Но теперь серьезно. Дай я угадаю. На самом деле ты хотел что-то спросить об Изуку? Блядь. Проницательный мудак. Увиливать теперь уже в любом случае поздно, так что, предпринимая еще одну попытку заговорить о том, о чем на самом деле спросить хотел, Кацуки начинает: – Ну… Вроде того. Я знаю, что между вами ничего нет. Он мне сказал. Но. Э-э-э… – понимая, что звучит, как неспособный связать несколько слов в предложение придурок, Кацуки мысленно избивает себя за то, что вообще окликнул Двумордого, но теперь отступать уже некуда, поэтому он продолжает: – У тебя есть к нему… Ну, знаешь… – Кажется, ты сейчас пытаешься спросить, влюблен ли я в Изуку? – похоже, из чистой жалости прерывает его мучения Двумордый, и Кацуки, не в состоянии подтвердить это словами, лишь корчит гримасу, которая, гипотетически, должна выражать согласие. Он пытается, ладно?! Похоже, Двумордый это понимает и либо вновь из жалости, либо потому что его лимит издевательств над Кацуки на сегодня исчерпан, но он не дожидается словесного подтверждения, когда продолжает: – Больше нет. В первую секунду Кацуки испытывает облегчение – ага, значит, все-таки нет. Вот и отлично. По крайней мере, можно вычеркнуть Двумордого из списка потенциальной опанос… Так. Стоп. – Что значит – больше нет?! – взрывается Кацуки, но Двумордный, этот ублюдок, игнорирует его взрыв, когда все также невозмутимо отвечает: – Ну, думаю, я бы влюблен в него какое-то время, пока мы учились в ЮА. – Какого… – Вообще, существует теория, что в какой-то момент, хотя бы недолго, все наши одноклассники были в него влюблены. – …хера?! Мне что, теперь нужно взорвать рожу не только тебе, но и всем им?! – рявкает злобно Кацуки, но Двумордый в ответ на это закатывает глаза редким для него жестом и так снисходительно, что не взорвать ему рожу становится особенно сложно, пока он отмахивается небрежно: – Не будь таким драматичным, Бакуго. – Погоди. Ты сказал все. Что, и Дерьмоволосый тоже..... – На самом деле, эта теория ему и принадлежит. Тишина. Сверчки стрекочут. – Земля железобетоном моему бывшему лучшему другу, – наконец говорит Кацуки опасно ровным, редким для него холодным голосом, что, на самом деле, значит – его ярость рванула куда-то за любые возможные пределы. Ну а Двумордый, этот ублюдок, только опять закатывает глаза и повторяет: – Еще раз – не будь драматичным, Бакуго. Тебе не идет. Ты же знаешь, какой Изуку. В него сложно не влюбиться хотя бы немного и хотя бы ненадолго. К сожалению, Кацуки нечем оспорить это утверждение. …какого хрена? Как это – ему нечем оспорить это утверждение, если он тут сам как раз не может никак разобраться, что испытывает к Деку, а?! Это подводит его к другому вопросу: – Но это твое все, – начинает Кацуки хмуро, – по идее, должно подразумевать и меня, верно? Несколько секунд Двумордный просто смотрит на него внимательным, непроницаемым взглядом, пока наконец не говорит: – Ты прав. В случае с тобой я вынужден немного исправить формулировку, – а Кацуки поему-то чувствует тошноту при мысли о том, что Двумордый сейчас скажет: сам Кацуки единственное исключение из этого правила… – Очевидно, ты тот из нас, чьи чувства к Изуку не были временными или легкими и сохранились до сих пор. …а? – Ты чего несешь, Двумордый? – ощетинивается Кацуки непроизвольно, и тот сухо хмыкает. – Наши одноклассники даже тотализатор устроили на то, как много тебе понадобится времени, чтобы осознать свои чувства. Некоторые поставили на то, что ваши с Изуку волосы поседею раньше, чем это случится, но рад что они ошибались… Нет, погоди-ка, – обрывает сам себя Двумордный, нахмурившись, очевидно, заметив охреневшее выражение на лице Кацуки. – Или ты на самом деле ничего не осознал, а я сейчас случайно все испортил? – Я, вроде как, в процессе осознания, – скрипнув зубами, недовольно признает все еще ошарашенный Кацуки. Равнодушный взгляд со стороны Двумордого. А затем… – Прошу прощения. Я, кажется, переоценил твои умственные способности. – Ты вот прям так и напрашиваешься на то, чтобы тебе взорвали рожу, да? – выплевывает Кацуки в ответ, но даже и в половину не так злобно, как планировал, хотя стоит признать, что безразличные реакции Двумордого, которые так легко принять за троллинг, очень неплохо приводят в себя, за что даже можно было бы сказать спасибо, если бы так не хотелось, ну, взорвать ему рожу. – И вообще, что еще за сраный тотализатор? Что, о моих чувствах к Деку знали вообще все, кроме меня самого?! На этот раз во взгляде Двумордого мелькает что-то, почти похожее на жалость, потому что, очевидно, этот ублюдок прямо-таки мечтает о взорванной роже. – Даже для меня все довольно очевидно, Бакуго. А я не то чтобы большой эксперт в чувствах. – Да что здесь вообще может быть очевидного?! – Ну, я вряд ли смогу сформулировать собственные наблюдения в слова, но могу процитировать то, что довольно часто повторяют наши одноклассники. Например, о том, что ты заботишься об Изуку, как ни о ком больше. Или о том, что ты готов взорваться каждый раз, когда кто-то оказывается к нему ближе, чем на метр, но все же сдерживаешься, пытаясь уважать его личное пространство в своем Бакуго-стиле. Или то, что ты смотришь на него глазами влюбленного щенка… – Так. Все. Стоп. Хватит, – прерывает этот кошмар Кацуки ощущая, как к его ушам начинает приливать жар – хорошо, что отросшие волосы должны этот жуткий факт скрыть! Но неужели… Неужели, он и правда такой очевидный, но переоценил свой собственный мозг, из-за чего теперь Двумордому ублюдку приходится тыкать его носом во все? Вот это Кацуки докатился, конечно! Казалось бы, дно уже пробито – но ему удается находить все новые и новые уровни, чтобы их пробивать тоже. Успех, блядь. Пару секунд Двумордый смотрит на него непроницаемыми, двухцветными глазами, пока наконец не заговаривает снова: – Послушай. Я точно не тот человек, с которым тебе стоит вести такой разговор. Но я все-таки хочу сказать одно, – и голос его становится тверже, а во взгляде появляется что-то стальное, защитническое, когда Двумордый добавляет: – Изуку заслуживает всего лучшего, так что разберись с тем, что ты там чувствуешь, и честно скажи ему. Он заслуживает знать. Не заставляй его мучаться от незнания и страдать. Инстинктивная реакция Кацуки – тут же огрызнуться, ощетиниться, послать Двумордого с его ебаными советами очень далеко и очень десятиэтажным, и вообще какое он тут право имеет заботиться о Деку и выебываться, будто все лучше всех знает, и… И, на деле, когда Кацуки говорит: – Я сам не хочу, чтобы ему было больно. Поэтому и пытаюсь разобраться, блядь, – в его голосе нет реальной злобы, только что-то жестко, грубовато-честное. Еще несколько мгновений Двумордый внимательно на него смотрит, а расправивший плечи Кацуки спокойно встречает и выдерживает этот изучающий, пристальный взгляд, пока что-то в разноцветных глазах наконец не расслабляется. – Хорошо. Удачи с этим, – наконец, кивает Двумордый. После чего разворачивается – и на этот раз действительно уходит, а Кацуки его больше не останавливает. Хотя немного раздражает, что последнее слово по итогу оказалось за Двумордым, но ладно уж, хрен с ним. У Кацуки сейчас есть проблемы куда важнее.

***

Хотя он все еще не уверен, каким словом называть то, что он к Деку чувствует, но в одном уверен точно – что-то все-таки чувствует. А разобраться полностью, возможно, есть только один хотя бы относительно надежный способ. Сейчас, когда решение принято, даже вдохнуть становится немного легче. Так что Кацуки вытаскивает телефон. Находит свою переписку с Деку. …ты занят сегодня вечером? Стиснув челюсти, Кацуки вглядывается в телефон так пристально, что сам удивляется, каким образом экран не покрывается трещинами. Внутри появляется тревожная мысль – а что, если Деку решит просто его проигнорировать?.. …что-то случилось? – приходит ответ раньше, чем получилось бы по-настоящему загнаться, и Кацуки выдыхает, быстро печатая: …так занят или нет? …нет, не занят. …тогда сегодня, у нас в квартире, в восемь вечера. …буду ждать. И пихает телефон обратно в карман, не читая больше никаких ответов от него. Если Деку решит не приходить – то, что ж, Кацуки это заслужил. Если же все-таки придет… Ну. А там уж как пойдет.

***

Вечером, когда время уже близится к оговоренным восьми часам – Кацуки оглядывает гостиную, оглядывает самого себя и ощущает, как сердечный ритм тревожно забивается под кадык. Какого хрена? Он не должен так нервничать! Даже не считал себя способным нервничать! Можно ли это добавить в список, а? Факт 9: Кацуки охренеть, как нервничает, ожидая прихода Деку. Потому что – будь они просто друзьями, не нервничал бы, да? Тогда это можно было бы считать просто дружескими ниочемными посиделками, но… Это не оно. Сам Кацуки вкладывает в это не такой смысл. Бля-я-ядь! Наконец, до его ушей доносится скрип открываемой двери, и Кацуки шумно выдыхает, нервно проводит ладонью по волосам. А затем резко разворачивается и выходит в коридор. Чтобы увидеть там разувающегося Деку – уставшего, с тенями под глазами, будто сегодня ночью и он тоже не спал; чуть более тусклого, чем обычно бывает он, всегда сияющий дружелюбным приветливым солнцем даже в самые пасмурные дни. Но все равно такого охренительно красивого. …серьезно, блядь? Серьезно?! Это сейчас Кацуки подумал? И впервые ли он так о Деку думает? Ну нет, точно не впервые – просто раньше не акцентировал на этом внимание. Вот же черт. Кажется, Двумордый прав и он действительно дохрена очевиден. Просто не видел леса за деревьями, или деревьев за лесом, или как там эта херня звучит. Слепым придурком был, в общем. Когда Деку поднимает на него взгляд, одновременно начиная говорить: – Каччан… – то тут же затыкается, не договорив, когда видит Кацуки. Щеки у него почему-то чуть краснеют и сам Деку откашливается, резко выпрямляясь и спрашивая: – Эм… Ты куда-то идешь? – Ну да. Я сказал тебе прийти к восьми именно потому, что собрался куда-то идти, – закатив глаза, произносит Кацуки куда грубее, чем планировал, но, поморщившись, быстро исправляется: – Блядь, я не это… Я просто нервничаю, ладно? – недовольно, ворчливо признает он, и брови Деку взлетают вверх, когда удивленно спрашивает: – Нервничаешь? Ты? С чего бы? В ответ Кацуки просто неразборчиво бурчит себе под нос, а, наконец дождавшись, когда уже разувшийся Деку цепляет куртку на вешалку – хватает его за руку и тащит в гостиную вместо ответа. – Типа… Вот. Поэтому нервничаю, – обводит он рукой гостиную, думая, что визуальное подтверждение подействует лучше, но все-таки понимая, что должен пояснить, и пытаясь это сделать: – Ты вроде как сказал, что тебе хочется всякого вот этого, сентиментального и притворного, так что я… Ну, я пытался, ладно? – немного обреченно вздыхает Кацуки, продолжая избегать смотреть в глаза Деку все время, пока говорит. На самом деле он не то, чтобы доволен собой – но это максимум, который мог сделать за то ограниченное время, которое у него было. А ждать чего-то и заставлять ждать Деку он не хотел. Не видел смысла. Так что это просто приготовленный в ограниченные сроки ужин: любимые блюда Деку, а еще свечи, которые Кацуки отрыл на дальних стеллажах, самая приличная одежда, которую у себя отыскал. Что-то максимальное близкое к костюму, вместо привычных джинсов и футболок. Конечно, ничего особенного, и во многие разы меньше, чем этот тупой задрот заслуживает, но… он действительно пытался, блядь. На несколько мгновений повисает тишина. Хотя Кацуки очень хочется повернуться и посмотреть на Деку, в то же время он ощущает себя нихрена не способным это сделать – какого черта? Что с ним не так? Но мысль о том, что тупой задрот сейчас смотрит на его жалкие попытки с отвращением и уже обдумывает, не свалить ли… Черт возьми. – Каччан, – наконец доносится до него голос Деку, и то, как он при этом звучит, слишком уж тоскливо, горько, заставляет Кацуки нахмурится и все-таки повернуться к нему, чтобы наткнуться на болезненный, обреченный взгляд обычно ярко сияющих, таких теплых глаз. – Послушай меня, Каччан. Мои чувства не должны ничего менять между нами, хорошо? Я буду только рад, если мы сможем остаться друзьями. Обещаю, что не доставляю тебе никаких неудобств и никогда не стану чего-либо от тебя требовать. Тебе не нужно ни к чему себя принуждать, Каччан. Или жалеть меня. Или… – Правда думаешь, что я стал бы унижать и тебя, и себя жалостью к тебе? – прерывает его Кацуки, на этот раз не испытывая вины за грубость, потому что Деку несет какую-то херь. – Или что стал бы себя к чему-то принуждать? Серьезно? Себя принуждать? – уточняет он немного насмешливо, саркастично, надеясь, что тупой задрот и сам поймет всю нелепость таких заявлений. Но он заставляет себя шумно выдохнуть, понимая, что у Деку все-таки есть причины так о нем думать – после всего-то! После того, как до Кацуки настолько долго доходило… да и сейчас еще не то чтобы полностью дошло. После того, как вчера, сразу после признания, так легко своего тупого задрота отпустил. Так что продолжает он, не оставляя Деку возможности как-то среагировать, уже спокойнее, надеясь, что этот гребаный тупой задрот, который знает его, как никто другой, увидит, насколько Кацуки сейчас искренен. – Лучше ты меня послушай, Изуку. Мне жаль, ладно? Мне жаль, что до меня так долго доходило. Мне жаль, потому что я даже сейчас не полностью уверен, что именно к тебе чувствую. Но ты всегда был рядом, так долго, что я привык воспринимать тебя, как должное, и никогда нормально не анализировал то, что чувствую к тебе. Я мудак. Не спорю. Но сегодня я попытался разложить все по полкам и понять. Даже с гребаным Двумордым поговорил, бля! Не спрашивай, – быстро добавляет он. Потому что для этого точно не время. – Я потом тебе расскажу об этом катастрофичном разговоре, если захочешь. Поржешь. Но сейчас... Я не знаю, каким словом назвать то, что я чувствую к тебе, – признает Кацуки, поморщившись. – Потому что нихрена в этом не разбираюсь. Но есть то, что я знаю. Например, что на самом деле никогда тебя не ненавидел, просто пытался убедить себя в этом, потому что так было проще, чем пытаться разобраться во всем том сложном и страшном, что ты всегда во мне вызывал. Еще могу сказать, что, когда ты улыбаешься или смеешься, из-за этого у меня сердце становится каким-то совсем дурным, оно больше ни на кого так не реагирует. Еще могу сказать, что я, бля, вчера принялся составлять гребаный список, факты относительно того, что я к тебе испытываю, чтобы разобраться в своих гребаных чувствах. Тебе должно это понравиться, а? Ты ж обожаешь эти всякие списки, гребаный ботаник, – неожиданного для самого себя, но Кацуки слышит, как на последних словах в его обычно грубый, хриплый голос пробивается что-то нежное, неожиданно для него самого. И… А действительно ли неожиданно? Как давно он с такими интонациями о Деку говорит? Как давно говорит такими интонациями с самим Деку? Как давно это началось, а Кацуки просто не замечал? Ладно, с этим разберется потом. Сейчас Кацуки продолжает говорить, пока слова сами рвутся из его подреберья: – Еще могу сказать, что меня охренеть, как ломало эти несколько недель с тех пор, как ты свел все между нами только к дружбе. Не только потому, что наш секс охренелен, а он охренителен. А потому что мне не хватало всего остального. Того, как бы засыпали вместе – без тебя я эти несколько недель вообще спать не мог. Или как ты закидываешь мне ноги на колени, а я опускают голову тебе на плечо, пока мы смотрит какой-то идиотский фильм. Или даже просто всяких повседневных касаниях, которые в эти недели сошли на нет. Еще я все это время ревновал тебя, охренеть, как ревновал, когда думал, что у тебя есть кто-то другой. Особенно к Двумордому. Потому что... Бля, нет, это я тебе тоже потом объясню, если захочешь. Сейчас это неважно, – отмахивается он сам от себя. Лучше оставить это для какого-нибудь следующего разговора, когда они со всем разберутся… или хотя бы относительно разберутся. – Сейчас важно, что мне без тебя хреново, – признает Кацуки то, в чем уверен безоговорочно. – Очень. А потому что ты унылый рациональный задрот, я опережу тебя и скажу – это не может быть просто привычка. Это точно что-то большее. Я хочу видеть тебя счастливым. Я хочу делать тебя счастливым. Мне тут сегодня сказали, что, оказывается, я смотрю на тебя каким-то гребаным взглядом влюбленного щенка – и хотя это звучит, как хрень какая-то, я начинаю думать, что это недалеко от правды. Ты знаешь, что я постоянно пересчитываю твои веснушки? Или что вечно ловлю себя на том, как залипаю на тебя? Или что, когда я сегодня тебя увидел только что – первой моей мыслью было, что ты охренительно красивый? Даже когда уставший, откровенно заебанный. И ты прав, я не фанат всяких сентиментально-приторных штук – но я хочу этого с тобой. Поэтому – вот. Какое-то хреновое подобие… Ну, типа, свидания. Кто-то вроде. Максимум, который мне удалось устроить за ограниченное время, – морщится он. Все еще собой недовольный, но уж что есть. – Я все еще не уверен, как назвать то, что у меня к тебе, – хотя Кацуки не нравится это говорить, что мысль о том, чтобы лгать Деку, ему не нравится еще больше. – Ты заслуживаешь большего, а я не заслуживаю тебя. Я знаю. Но я хочу попытаться. И я обещаю приложить все усилия к тому, чтобы быть лучшим в этом – в том, чтобы быть с тобой и делать тебя счастливым. Знаю, я мудак, и до меня слишком долго доходило, но… один шанс. Ты дашь мне один шанс, Изуку? В ответ Деку… в ответ Изуку смотрит на него огромными, уязвимыми, недоверчиво обнадеженными глазами, в которых копится вот-вот готовая пролиться соль. А Кацуки, который, вообще-то, терпеть не может вид чужих слез, одновременно ненавидит себя за то, что опять заставляет своего задрота плакать. Но в то же время ощущает прилив нежности за ребрами к своему глупому, восхитительному, такому эмоциональному задроту. – Ты уверен, Каччан? – наконец тихо спрашивает Изуку. А Кацуки, протянув руку и ласково подхватывая пальцем все-таки побежавшую по щеке соль, говорит уверенно и так мягко, как от самого себя не ожидал бы: – Думаешь, я бы устроил все это и говорил бы всю эту соплужейную хрень, которую действительно чувствую, если бы не был больше, чем на сто процентов уверен, а, Изуку? Тупой ты, самый лучший в мире задрот? – последнее слова произнося с уже совсем очевидной нежностью, которую и не пытается скрыть. Когда по лицу Изуку расплывается солнечная улыбка, а глаза его загораются счастьем, и он отвечает: – Тогда, конечно. Конечно, Каччан. У тебя есть шанс. Как его может не быть? За ребрами Кацуки согревающе разрастается солнце, а из горла вырывается счастливый смех, который Изуку тут же подхватывает своим, ярким и прекрасным, чтобы в следующее мгновение они попробовали смех друг друга на вкус. Идеально. Как и всегда. Пока стоит там, сам в руках Изуку, держа его в собственных руках и ощущая, как сердце счастливо ломится в ребра, Кацуки вдруг думает, что, похоже, это все-таки оно. То самое. …черт.