День твоего рождения

      Ему не снятся просторы россыпи золотых колосьев, их тонкие, жёсткие нити, что оплетают соцветиями рождение новой жизни, по-трогательному робкой и едва начавшейся. Удел её - слушать завывание ветра и играющую колыбель из звучаний тихого шелеста, словно голос молодой матери. Робость родных движений в объятиях изящного лебедя ощущать, молитвы жалостливые солнечным днём слышать, мягкость губ на лице чувствовать.       Из тьмы сомкнутых глаз доносится ржание лазурных лошадей, хвосты их акварельные не рисуют на влажности широкий небосвод родного мира. Созданного из трогательных мечтаний собственной матери об ожившей детской истории с листов бумаги, что наполнена будет яркостью красок и стрекотом летних цикад, переливом закатного неба, да щебетом бумажных птиц.       В смирении он ожидает поцелуя в щёку изменчивого солнца, приятного аромата благоухающих, ложных цветов и для слуха ласкового журчания реки прозрачной. Только тьма гогочет вороньим отголоском, наполненным хрипом раздражающим стенки изнеженного горла и горькой ненавистью пропитан. Клыки скалит по-волчьи, с опаской, упрёком чужих решений, и замирает с мудростью оленя, благородного старостью лет.       Где-то там, в ожившей липкости мглы и раскрытой чьими-то усилиями грудной клетки, сердце клокочет греховностью столетий. Дёготь теплится на языке карамелью, горчит в отличии, хочется содрать когтями привкус со рта, да не может. Жидкость въелась под кожу, приелась сознанием и в смирении гордого существа ожидает применения.       Оно не едкое излишество, пробравшиеся паразитом, ни терпкий яд среди гранатового сока, затягивающий верёвку на хрупкой шее, звериной дикостью рычащее о мнимости спасения. Лишь часть того величества, полного при жизни и следующее по пятам у её конца, граничащая с шёпотом помутневшего сознания, полного кошмара средь марева мглы и дыма. Цепкость не порок, то молвит желанием, тянется сущностью святой и оседает тяжестью ответственности.       Сердце полнится греховностью деяний, отзывается болью от отголосков чужих проклятий, их томного, хриплого воя и нежного скулежа детского плача. На сердце теплится знойным солнцем, выжигая клеймом строки смертного приговора. Нет на страницах детской сказки роли героя истории, отсутствуют деяния феи леса Благословений, пропал и король Созвездия Метрополя.

Нет нужды в спасителях, когда единственное зло свергнуто нелюбовью.

      Приняли чувства робкие неохотно, извинения жалостливые с пеленой подозрения и страха, была ли крупица желания? Их речи сладки майским мёдом, взгляды полны сока клюквенного, и думы скрыты от существа отвергнутого. В них читается полотно аконитовых цветов, шёпот сломленного доверия и ноты настороженность застывшей мелодии.       Его злоба проедает кожу трупными червями, не оставляя в столетиях нового мира и крупицы холодного полотна, разрывая лоскутами ткани последнее, что смогло сохраниться. Сердце его трепещет, переливается алостью малины где-то там, среди обезумевших монстров и настороженной тьмы, в глубинах отравленной земли. Заснеженная пустошь завывает строки материнской колыбели, укрывая белоснежным одеялом надломленные кости когда-то павшего от ненависти дракона.       Сердце вздымается от шороха перьев сумерских птиц, и от заливистого щебета бурых воробьёв в душе пожухлой продолжает теплиться смущённая, детская любовь. Теряется она среди проросших ростков семян смятения, пытается пробиться через возведённые стены старинного страха, лишь бы не увянуть в кромешной тьме с горечью от сока ягод калины на языке.       Рука тёплая прикасается с осторожностью боязливой лани, со всем заложенным в куклу трогательным волнением, что упорно заталкивается в шкатулку для мусора человеческих эмоций. То не упрёк нежному существу, считает томное удовольствие из отклика журчания извилистой реки, смотря пристально из темноты звёздной ночи на призраков забытого прошлого.       Но рвутся они лошадиным упрямством из клетки с серебряными прутьями выстроенных запретов, стоит только в соловьиной трели услышать медовый звон тихого колокольчика. Тишина её мнимого присутствия цепляет струны очарованной души, чей интерес искренний смешивается с чувством восхищения, замеченный взором изумрудной листвы из-за спины воспитанника.       Пышный крой белоснежного платья, с лоскутами дорогой и ажурной ткани, напоминает рисунок скромного ландыша из книги старинной, что затерялась когда-то в стопке сложных текстов. Смех девочки ласков с нотой цветочного аромата в весеннем ветре, и руки её тонкие, ветви молодой ивы напоминающие, не тянутся к гладкой шерсти неземного существа. Жившая на землях Сумеру дольше простых людей, наблюдающая увядание жизни ни одно стойкое во времени столетие, она замечает в каждой сущности выросшую личность.       Взор её оплетает ростком старинного древа, и чувства материнские соткали с волокон плотной древесины, взращенной забытым прошлым и неизвестным будущим. В каждой сущности, что населяет просторы влажных, зелёных лесов или сухих, удушливых пустынь, ей хочется защищать как собственных, желанных и опекаемых детей.       Она знает томностью времени, когда нужно появиться, понимает смирением бирюзовой феи, когда стоит притаиться. Чужой гнев теплится на сердце гнойным семенем, от которого хотелось избавиться, содрать с тонких тканей его проросшие корешки, да только породнились с органом они. Отравляя то немногое, что ещё осталось среди прожорливой тьмы. То значительное, что никогда не принадлежало созданному существу, принявшего скитание смыслом жизни.       Стоит только отвернуть кукле в негодование голову, как цветочное создание исчезает в ворохе зелёной листвы, словно и не было этой встречи. Словно тяжёлый вздох, значащий не пышущий в затворах гнев, а сложность принятия, не зародился под взором изумрудной травы. Будто присутствие девочки не порождало в душе что-то близкое к умиротворению, тихое и незначительное, но такое тревожащее для злобы куклы.       Воспоминания переплетаются с паутиной липкого дёгтя, растекаются каплями кофейной гущи и меркнут мнимостью правды. Из недр сотканного сознания всплывают отпрыски павшей древностью злобой, неутихающий шёпот клокочет томным смирением с неизбежным. Скребёт оно акварельное сердце сталью длинных когтей, рычит и слюни пускает у дрогнувшего от неожиданности горла, да слизывает языком скатившиеся по щеке слёзы.       Руки его холодные цепляются за чужое лицо с миражом стойкого безразличия, царапают скулы мальчишки и рождают из прорези гранатовые капли крови, едва скатывающиеся по щеке в неизвестность бездны. Создание вглядывается в кроличий испуг, улавливает учащённое сердцебиение и рубинами созерцает нежность детских глаз.       «Нет в мире места сердечной тоске», молвит оно голосами нескольких. «Никогда не исчезнет море проклятых душ», гневается множеством отравленная земля. «Никто не услышит в останках злобы плачущее дитя», тоской воет многоликость единого.       В рубинах сущности многогранного блещет эйфория сладостного безумия, в собственном сознании оно расставляет паучьи сети и глумится призрачным удовольствием от потуг загнанного в клетку зверя, лишь бы выбраться из цепкости чужой правды. Руки его сжимают лебединую шею юноши, выражая на лице мнимую пустошь проглоченного паразитом склепа памяти. Лишь шёпот тянет звенья железного поводка, прижимает к миражу инородного тела и слизывает испарину опустевшего создания.       Физалис сыплется пожухлыми листьями сверкающих фонарей и крошится прахом пойманных в свете душевного покоя. Страшась потерять себя в небытие разъедающей памяти, переписанной истории и отражения пепла знакомых взоров, они скребут на сердце ожившего страха, пытаясь вдохнуть спасительной пустоты. Тело под ним трепещет птичьим щебетом, но давится сухостью пустынной земли и мечется среди взращенной людскими трупами ржи.       Птенец неоперившейся не смеет сдвинуть и крыльев при вестнике глухой смерти, ощущая у виска пасть эфемерного, чувствуя тонкой кожей чужое дыхание. Прикасается оно губами к солёному, нижнему веку и слизывая шершавым языком капли слёз, не отрывая взгляда безумия с малинового омута. Утробным рычанием клокочет драконья жадность, что желает присвоить, проглотить орган порочной яблони и сплюнуть кости.       «Он доверился тебе», молвит кукла огрубевшим голосом.       «Я не давал обещаний, которых не могу гарантировать», омутом бирюзы он очерчивал сжавшуюся фигуру.       «Его не примут», заколачивала гвоздя гроба мнимого спокойствия искусственность.       «Это лишь вопрос времени», окончило создание Кхемии нужду разговора.       Надменность слипается майским мёдом и скрежет когтями по пустоте смольного пространства, слыша обрывки фраз знакомыми нотами и шорохи тканей одежд сущность сознания плетёт звенья нового поводка, прогрызая сердцевину с кожей глазного яблока. Птица плещется журчанием водной глади и заливается смертной трелью, молясь темени пространства спастись из проклятых лап своего отражения. Никто не слышит.       Лишь Её создание в мареве ненависти красит бесконечность каплями зёрен граната, разрезая нутро остриём игольчатого хвоста, пробираясь к желанному глубже, ближе, теснее. К вздымающемуся комку под россыпью бархатных рёбер, с пеленой удовольствия на глазах играясь с безобидным ужом чуть ниже желудка, пока не надоест ребячество извращённого сознания. Пока руки с лёгкой дрожью не тронут птичье сердце, не приласкают грани камер и сожмут гроздь рябины до кисловатого сока.       Он просыпается в глубокой ночи, с гуляющим по помещению свежим воздухом приоткрытого окна и мягким сиянием фитиля пары настольных свечей, успокаивающих обеспокоенное сердце. Сгорбившись над кроватью существо обнимает себя руками, неосознанно прикрываясь и широкими крыльями, признавая темень пустоши глупым кошмаром. Проблеск луны из-за приоткрытых штор очерчивает мягкое одеяло и угол небольшой комнатушки, да только всё перед глазами плывёт и смазывается, заставляя отвести взгляд.       В темени сомкнутых глаз утробно рокочет образ минувшего и проклятое душой воспоминание, что мечется свирепым волком по клетке, но вязнет в расставленных сетях дёгтя умерших. Рубины смотрят с отвергнутой злобой в море одичалого безумия, оно крошится морозной луной на небе и тонет в глубинах вод Снежной среди огрубевших китов. Проклинает своё отражение, посмевшее обрести власть над ажурным телом в стойком спокойствии не треснувшего сознания. Воют ли о ненависти собственные глаза?       Только боятся создания темноты ласковых рук, что теплятся на макушке бархатом дорогих тканей и прогоняют монстров прошлого в темницы их вечного заточения. Зрение фокусируется не сразу, преданное хозяином в минуты томной дрёмы оно мечется среди расплывчатой реальности и замирает от эфемерности прикосновения родной ладони. От виска её пальцы рисуют ручьи чистых рек, смывающих соль выстроенных плотин страха по ровной линии скулы, стекающих извилистыми дорогами по территории нежной щеки.       Кукла смотрит в просторы вечернего зарева, искрящихся уверенностью слепых и спасительной гордостью обрамлённые, только в полости фарфоровой чашки кофейная гуща приняла форму терзающего страха. Искусственность мечется свирепым хищником и крыльями жертвы хлопает по стеклу элементаля, не желая слышать с искусанных губ губящий душу вопрос.       «Твои глаза стали выразительнее, не сменив цвет красноплодника на пелену клубящейся ненависти. Не мучай кошмарами чужого прошлого день своего рождения»