Я — твоя жизнь.

Вечер окутывает промышленный район города тяжелым бархатом, и в этой темноте Харуа стоит у своего черного "Астон Мартина", щелкая золотой зажигалкой — подарком от покойного отца, последнего босса клана Шигета. Очередной сухой щелчок крышки эхом отдавался в тишине, словно тиканье часов, отсчитывающих его терпение. Сегодняшняя встреча с поставщиками из Колумбии должна была пройти без сучка и задоринки. Должна была. Но Маки, этот чертов псих из клана Ван, умудрился перехватить половину груза прямо под носом у портовых рабочих. Снова. В третий раз за месяц. Харуа сжимает челюсти, вспоминая звонок от лейтенанта: "Босс, они опять нас обошли. Хирота лично руководил операцией". Каждое слово ощущается пощечиной. В мире якудза репутация стоит дороже жизни, а Маки методично превращал его в посмешище. Силуэт Харуа — воплощение аристократической утонченности: острые скулы, изящный изгиб шеи, руки пианиста, способные и мелодию сыграть, и горло перерезать. Но каждая линия его тела излучает напряжение хищника, знающего, что охота еще не окончена. — Скажи мне еще раз, что ты не скучал, Харуа. В тишине раздается хриплый голос Маки, в котором слышится едкая насмешка. Он появляется из тени склада, как всегда — незваный, ненужный, неудержимый. Пиджак от Армани небрежно расстегнут, обнажая мускулистую грудь с татуировкой дракона — символом клана Ван. На губах след от сигаретного дыма, а в черных глазах пляшет голод победителя. Хирота Рики — самый молодой босс в истории токийского подполья. В свои двадцать семь он уже контролирует половину портов, треть казино и все нелегальные бойцовские клубы на восточной части города. Рядом с ним даже такие матерые волки, как Харуа, кажутся почти безобидными — он возвышается над ним на целую голову, его плечи способны заслонить свет фонаря, каждое его движение излучает концентрированную мощь человека, привыкшего брать силой то, что не дают добровольно. — Если бы ты утонул в заливе в бетонных сапогах, я бы даже не стал проверять, всплыло ли твоё тело, — отрезает Харуа с ледяным спокойствием, не оборачиваясь. — Хотя нет. Проверил бы. Только чтобы плюнуть сверху. Маки издает низкий смешок и подходит ближе. В кобуре под мышкой поблескивает рукоять "Глока" — того самого, из которого он месяц назад размозжил голову информатору Харуа. Его ботинки от Гуччи отбивают четкий ритм по асфальту. — Ты следишь за сводками новостей, Харуа. Каждое утро проверяешь, не нашли ли мой труп в какой-нибудь канаве, — голос Маки становится почти интимным, когда он приближается настолько, что его грудь почти касается плеча соперника. — Скучаешь по нашим маленьким войнам? Признайся — я единственный, кто заставляет твоё сердце биться чаще. Харуа резко разворачивается — и ладонь врезается в щеку Маки с сухим, четким звуком. Удар получается размашистым, профессиональным, на загорелой коже остается красный отпечаток. — Заткнись, ублюдок. Из-за тебя я потерял три миллиона сегодня.  Секунда абсолютной тишины. В промышленном районе затихает даже ветер. Маки медленно поворачивает голову обратно и проводит языком по рассеченной губе. Под уличным фонарем алой каплей блестит кровь — он привык к крови, она часть его ремесла. Он слизывает её неторопливо, с явным наслаждением, и по его лицу расползается дикая, хищная улыбка. — Три миллиона? — он смеется, запрокидывая голову. — Да я столько трачу на сигары в месяц. Хочешь поцеловать и помириться? Или пока довольствуешься пощечинами? — Я хочу тебя придушить, — цедит Харуа сквозь зубы, но голос его дрожит — не от страха, от ярости босса, привыкшего к безоговорочному подчинению. — Голыми руками. Чтобы твой позвоночник хрустнул, как у крысы. — Трогательно, — выдыхает Маки, делая шаг вперед. — Но мы оба знаем, что ты не убийца, Харуа. Ты — бизнесмен. А я — хищник. И знаешь, что меня заводит? Твоя злость. Каждый раз, когда ты так дрожишь от ненависти, я думаю о том, как заставить тебя дрожать по другим причинам. Харуа инстинктивно отступает — и спина ударяется о холодный металл "Астон Мартина". Машина стоит семьсот тысяч долларов, но сейчас она — всего лишь препятствие на пути к отступлению. Еще один шаг Маки — и массивное тело накрывает его своей тенью. — Если бы ты вкладывал столько же страсти в управление своими людьми, сколько в наши ссоры, может, и не терял бы склады каждую неделю, — его голос становится медленным, тягучим. — Хотя мне нравится, когда ты злишься. Твое лицо становится таким… красивым. Харуа хватает его за лацканы пиджака — дорогого, сшитого на заказ, пропитанного запахом дорогого табака и пороха. Он хочет оттолкнуть его, но пальцы предательски сжимаются на ткани, притягивая к себе это тело, источающее жар и опасность. — Ты снова лезешь на мою территорию, Рики, — выдыхает он, и впервые за вечер в голосе слышится что-то, кроме ненависти. — В мои районы, к моим людям, в мою голову. Ты как болезнь, как чума. Заражаешь всех, кого касаешься. — Я лезу куда хочу, — отвечает Маки и кладет ладонь на крышу автомобиля рядом с головой Харуа, окончательно отрезая пути к бегству. — Твоя территория, твои деньги, твои мысли — все это давно мое. Ты просто еще не понял. Воздух между ними превращается в наэлектризованную тишину перед взрывом. Хирота наклоняется ниже, его дыхание обжигает кожу Харуа, пахнет виски и опасностью. — Отойди, пока я не приказал всадить тебе пулю в затылок, — шипит Харуа, но его ногти впиваются в грудь Маки сквозь рубашку. На загорелой коже появляются тонкие красные бороздки — не первые, Харуа уже оставлял свои метки на этом теле в прошлых схватках. Маки втягивает воздух сквозь зубы, но не от боли, а от того тёмного удовольствия, которое дает власть над противником. — Приказывай, — усмехается он. — Но мы оба знаем, что ты не сможешь нажать на спусковой крючок даже чужими пальцами. Потому что тогда эти игры закончатся. И ты останешься без единственного человека, который умеет доводить тебя до такого… возбужденного состояния. Смотри, как у тебя дрожат руки. Харуа пытается вырваться — его движения отчаянные, профессиональные, отработанные в десятках уличных драк. Но Маки прижимает его к машине сильнее, используя преимущество в весе и росте. Грудь к груди, бедро между ног — это не объятие, а демонстрация превосходства. — Ты невыносим, — прошипел Шигета, запрокидывая голову назад. Яремная вена пульсирует под тонкой кожей. — Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. Мой бизнес, мою репутацию, мой чертов покой. Ты — живое проклятие, Хирота.  — А ты — единственный человек в этом городе, который смотрит на меня не как на бога или демона, а как на равного, — шепчет Маки прямо в ухо, и от его голоса по телу Харуа пробегают мурашки. — Поэтому ты мне и нужен. Живой, злой, мой. И знаешь что? Мне нравится, как твое тело отзывается на мой голос. Даже когда ты меня ненавидишь. Он хватает Харуа за подбородок — грубо, властно, он берет то, что принадлежит ему по праву. Заставляет поднять взгляд. Черные глаза встречаются с карими — столкновение двух воль, двух империй, двух мужчин, которые привыкли брать силой. — Сколько еще ты будешь делать вид, что ненавидишь меня? — спрашивает Маки, проводя большим пальцем по нижней губе Харуа. — Или признаешь, что эти войны — единственное, что заставляет тебя чувствовать себя живым? Что каждую ночь ты думаешь о том, что я с тобой делаю? О том, как мои руки заставляют тебя забыть о гордости? Харуа дрожит — от ненависти, от ярости, от того желания, которое разъедает его изнутри, как кислота. Его дыхание становится рваным. В мире якудза нет места слабости, но Маки умеет находить трещины даже в самых крепких доспехах. — Когда-нибудь кто-то из нас убьет другого, — выдыхает он, но это звучит скорее как признание неизбежности, чем угроза. — И я буду танцевать на твоих костях. — Возможно, — соглашается Маки, наклоняясь еще ближе. — Но до тех пор ты будешь принадлежать мне. И мы оба это знаем. Каждый твой вздох, каждое биение сердца — все мое. И чем сильнее ты сопротивляешься, тем слаще будет твоя капитуляция. Его губы почти касаются губ Харуа — еще миллиметр, и граница между ненавистью и одержимостью будет окончательно стерта. Харуа чувствует, как подкашиваются ноги, как последние остатки сопротивления тают под этим неумолимым натиском человека, который отбирает у него все — территории, деньги, людей, и теперь добрался до самого сокровенного. — Ты бесишь меня, — шепчет он, и голос срывается на последнем слове. — Ты невыносимый ублюдок, который разрушает мою жизнь. Самый отвратительный человек, которого я знаю. Ты — ошибка природы, чумная крыса. — Я — твоя жизнь, — отвечает Маки, и его улыбка становится торжествующей. — Без меня ты просто скучный бизнесмен в дорогом костюме. А с моими руками на твоем теле ты становишься живым. Признай это, Харуа — я единственный, кто умеет заставить тебя чувствовать. Когда Харуа больше не может выдавить из себя ни слова протеста, когда его тело прогибается под весом Маки, когда последняя попытка оттолкнуть превращается в отчаянное цепляние за единственную реальность, которая еще имеет смысл — Маки понимает, что победил не только в этой схватке, но и в войне, которая длилась два года. Потому что за каждым "чертов ублюдок", сквозь каждый взгляд, полный яда, он слышал самое сладкое признание: Ты сводишь меня с ума, и я больше не могу представить свою жизнь без этого безумия.