Директор. Реформа бытия

— Старостин! На выход!       Иван встрепенулся, с удивлением уставился на появившегося в проёме двери охранника. — Кто? Какого чёрта? — от долгого молчания, охрип голос. — Я сказал — на выход. К тебе пришли.              Старостин отвернулся, демонстрируя полное равнодушие. — Я ж говорил — не принимаю. Отправьте их к чертям собачьим, кто бы это ни был. — Поговори мне! Встать! — рявкнул охранник.       Старостин вздохнул, лениво повернулся обратно, прикинул — нет, не отстанет и не исчезнет. Хотя к нему уже несколько раз кто-то пытался прорваться, он отказывался от встречи, и вроде бы даже, охрана не настаивала. Но, почему-то, в этот раз не сработало. Вяло шевельнулось почти забытое чувство — любопытство.       Он поднялся, секунду помедлил, развернулся спиной к охраннику, заводя руки за спину, в соответствии с процедурой. Поморщился, ощутив холод и тяжесть фиксаторов. Шагая по длинному серому коридору, Иван пытался угадать кто пришел, просто так, чтобы хотя бы на минуту отвлечься от тяжёлых мыслей, которые мучили его последний месяц. Они, если честно, его достали. Как он был бы рад, если бы увезли куда подальше сразу, не мешкая. Прямо вот на следующий день. Чтобы никто не знал куда. Чтоб ни одной знакомой рожи больше никогда не видеть. Затеряться в мертвенной серости холодного барака среди таких же заключенных.       Так ведь нет, даже дату отправки еще не назначили. Этот отвратительный придурок, так называемый адвокат, сообщил, что дату определят только после окончания срока подачи апелляции, которую он отказался подавать. И, что за ерунда, почему он должен ждать всё это время! За эти недели от безделья он успел перетряхнуть в своей памяти всё, что там было ценного, мысленно пересмотреть, как старый фильм все радостное и все кошмарное, что с ним происходило. Перемолоть в себе крупицы жалких поводов для гордости собой и море сожалений. И больше он уже не в силах был крутить этот осточертевший видеоряд, просто сходил с ума от безысходного ожидания.       Конвоир ввёл Ивана в комнату для свиданий, усадил на привинченный к полу стул, пристегнул кандалы так, чтоб встать не мог, и молча вышел.       Некоторое время Старостин тупо размышлял над бессмысленностью этого пристёгивания. Достаточно было просто сказать, чтоб не вставал, мол, запрещено. Он бы не стал нарушать правила. С чего бы вдруг ему это делать? Но, минут через пять он выяснил, что в этом действии все-таки есть глубокий смысл. Проникся аккурат в тот момент, когда увидел визитёра, и ощутил практически неконтролируемое желание выскочить прочь из комнаты свиданий. — Здравствуйте, Иван Сергеевич.       В комнату триумфально вошёл не кто иной, как Василий Сергеевич Злобин, великолепный и недосягаемый адвокат, воплощение пафоса и безупречного стиля. Иван пару раз моргнул, пытаясь понять, не галлюцинация ли это. Убедившись, что Злобин — реальность, а не плод больного воображения, он выдавил из себя: — Откуда вы взялись? — Вам с самого начала? — усмехнулся Василий Сергеевич, всем своим видом излучая уверенность и боевой настрой.       Старостин, мотнув головой, попытался вернуть себе самообладание. — Да нет, неважно на самом деле. У Вас ко мне есть какие-то вопросы? — О, да! — подтвердил Злобин, — Хотя на самом деле вопрос только один — скажи мне Старостин, как ты, опытный следователь, не озаботился хоть какой-то мало-мальски приличной защитой? Это же преступление против здравого смысла!       Иван, нахмурившись, процедил: — Это Вас не касается.       Злобин, проигнорировав предложенный стул, с грацией пантеры прошёлся по комнате, оглядываясь, словно оценивая обстановку, и лишь затем, остановившись напротив Старостина, заявил: — Ты не поверишь, Иван, но теперь это очень даже меня касается. Я, знаешь ли, привык делать свою работу хорошо, а для этого надо понять, что у тебя в голове и как с этим работать.       Старостин попытался изобразить смех, но тут же закашлялся, словно подавился на полуслове. Внезапно его осенило: он уже минут пять чувствует себя… почти нормально! Даже какой-то азарт проснулся! Сам факт появления Злобина почему-то невероятно его взбодрил, но он тут же одёрнул себя, понимая, что нельзя поддаваться мимолетной эйфории. — Свою работу? — спросил он, — Поясните пожалуйста, господин адвокат, почему вдруг я стал Вашей работой?       Злобин вздохнул, будто собирался преподнести не слишком приятный сюрприз. — Меня наняли, чтобы вытащить тебя из того дерьма, в котором ты сам себя утопил. Для начала узнать, чем ты вообще руководствовался, соглашаясь на своего недоадвоката. Разобравшись с этим, составить и подать апелляцию. Я ознакомился с твоим делом и считаю — это не просто реально, это необходимо сделать. — И кто же Вас нанял? — Твой коллега, Зуев Семён Григорьевич. — Злобин с аристократической небрежностью протянул Старостину лист бумаги. — Если желаешь, можешь ознакомиться с копией нашего договора.       Иван пробежался по тексту и у него глаза на лоб полезли. — Да как он умудрился Вам заплатить?! Не верю! У него отродясь таких денег не было! — Ну, вообще-то, он организовал сбор средств на твою защиту среди ваших коллег, это во-первых. Оказывается, тебя очень ценят и искренне хотят помочь. А во-вторых — есть другие заинтересованные лица, не желающие твоей бесславной гибели на рудниках. А именно этим всё и закончится, если не предпринять необходимые шаги к амнистии. Если ты не в курсе, по статистике на рудниках долго не живут, в среднем лет пять и…       Злобин выразительно развёл руками.       Старостин замер, кажется, даже не расслышав последнюю фразу. — Тихомиров? — тихо спросил он.       Злобин прищурился, разглядывая удивительную метаморфозу — агрессивный следователь на секунду превратился в печального гнома. «Ого, — подумал он, — А Зуев-то не ошибся.»       Но через мгновение настроение Старостина снова изменилось. Он помрачнел и нахохлился. Но перестал огрызаться и заговорил вполне спокойно. — Если Вы не в курсе, я не просил об этом. Я не хочу никакой апелляции и никакой амнистии. Я Вам объясню почему и, надеюсь, Вы меня поймёте и откажетесь вести это дело, — заговорил Старостин и Злобин удивлённо поднял взгляд. — Всю первую половину своей сознательной жизни я считал Тихомирова своим единственным другом. Я знаю, он так не считал. Он даже не замечал моей привязанности, а я ему в рот смотрел, можно сказать — боготворил. Вторую половину жизни я считал его последним мерзавцем и подлецом. Думаю, вы знаете почему. Так, в принципе, могло и оставаться дальше — я мог бы просто жить, работать и ненавидеть его. Может даже женился бы когда-нибудь, нашёл бы себе эннер-девочку с оленьим взглядом и длинными, черными локонами. Когда мы снова пересеклись, я подумал, что это судьба. Это и была она. Но я тогда решил, что судьба дает мне шанс отомстить. Ошибся и одним циничным и непозволительным поступком сломал всё. Я понял гораздо позже — судьба не дает шанса сделать что-то конкретное. Судьба не подсказывает, но предоставляет выбор. И мне она дала выбор: простить и помочь ему, ведь я всё понимал, мог всё переиграть. Или уничтожить. Я выбрал подлость ради мести. Выбрал неправильный путь и заплачу за это.       Тут Старостин оборвал себя, будто осознал, что чересчур разболтался. — В общем, может сначала мой отказ от защиты и был спонтанным, интуитивным. Но когда я всё обдумал, то пришёл к выводу — всё правильно, всё заслуженно. И я не желаю ничего менять.       Злобин смотрел на Старостина и удивлялся: в этом неприметном с виду, обиженном Богом человеке, горел настоящий огонь! Тот самый, по которому так тосковал Василий Сергеевич. Ну почему именно таким людям всегда достается сполна, а всякие проходимцы и негодяи увиливают от правосудия? — На самом деле, я думаю, что судьба сейчас опять дает тебе выбор, — тихо произнес он после долгой паузы, — и ты снова выбираешь неправильный путь, Иван. Ты веришь в Бога? Старостин вскинулся. — К чему этот вопрос? — К тому, что если веришь, то моё появление здесь вписывается в теорию о Божьей помощи. Помнишь тот анекдот*, про старика, которого пытались спасти во время потопа? — Вы, господин Злобин, никак примерили на себя нимб Божий? — Не-е-ет, я всего лишь вертолёт. А Божий промысел будет, если мне удастся амнистировать тебя, поскольку дров ты наломал изрядно. Что же, получается, твое горячее желание провести остаток дней на рудниках и там же благополучно скончаться — единственное препятствие к амнистии, так? — бодро спросил он, потирая руки.       Старостин комично закатил глаза, изображая полное презрение к мирской суете. Злобин не повёлся. — Тогда, давай я тебе расскажу, как всё обстоит на самом деле и после поговорим более предметно. Для начала, то, что Тихомиров является значимой фигурой ни для кого не секрет. Он умён, талантлив. Он до последнего момента являлся одним из самых ярких крупных руководителей текущего десятилетия в Руссии и мы даже… нет, пожалуй это тебе не надо. Важно, что некоторых достаточно влиятельных лиц не устраивает его теперешнее положение.       Старостин нахмурился: — Даже несмотря на то, что он оказался не ардусом? — Даже несмотря на это. Я не могу рассказывать тебе всё, но коротко — этих людей не устраивает то, что господин Риверс ограничил возможности Алексея Петровича. Их не устривает то, что Социальный департамент приговорил его к такому образу жизни. Их не устраивает сам господин Риверс, хотя бы потому, что он иностранец и может в любой момент увезти эннерваса прочь из страны. Он просто об этом еще не догадывается, поскольку плохо разбирается в наших законах. Ты же знаешь… хотя нет, можешь и не знать, если он выполнит некоторые требования, то сможет увезти его уже через полгода. Лично меня это тоже совершенно не устраивает.       На это Старостин молчал долго. Хмурился, кусал губы и вообще изображал работу мысли. Злобин даже заскучал. Он ждал следующего, вполне логичного вопроса. И он прозвучал. — Какая роль во всем этом уготована мне?       Злобин удовлетворённо кивнул головой. — Нам нужен подставной ардус. Нам нужен управляемый ардус, который не будет мешать Тихомирову работать. Нам нужен такой ардус, который не вызовет протеста у самого Тихомирова. И нам нужен достаточно сильный ардус, способный удовлетворить потребности Алексея Петровича.       Старостин кивнул, будто услышал всё, что ему самому пришло в голову. — Вы могли бы найти кого-то, кого не надо вытаскивать с рудников. — Ну, тут я полагаюсь на свою интуицию. — криво усмехнулся Злобин. — Мне кажется, Тихомиров сам бы хотел, чтобы это был именно ты. — Вы не совсем стандартно мыслите, для ардуса, Василий Сергеевич. — Как и ты, парень. Как и ты.