до самого конца

ночное небо над йокогамой было непривычно тяжёлым: серые тучи, — предвестники грозы, — казалось, были причиной бессонницы. внутри небольшой комнаты стояла удушающая тишина, нарушаемая только едва слышимым гулом кондиционера и шагами кенджи, который то и дело бегал от кухни до кью, чтобы принести ему очередную кружку горячего шоколада. сам кью сидел за столом; пальцы сжаты в кулаки, взгляд устремлён в одну точку где-то за пределами осязаемого пространства. он не смотрел на миядзаву, когда тот заходил к нему, не отвечал на его слова, которые даже не мог разобрать из-за путаницы в голове, а лицо мальчика походило на слишком туго натянутую маску. кенджи заметил его отрешённость сразу, но решил не задавать лишних вопросов. он видел такие признаки раньше, распознавал напряжение, которое юмено аккуратно прятал в глубине своего сознания, будто в плотно закрытом ящике. но в последнее время этот ящик всё чаще был переполнен, и деревенский парнишка не только видел это, но и чувствовал на себе: его собственные плечи непроизвольно напрягались, когда он проходил мимо. хотелось утешить кью, сказать что-то простое и ясное в своей привычной манере, но бывший мафиози сейчас был холоднее обычного. миядзава подошёл чуть ли не на цыпочках, держа в руках чашку со сладким напитком. кюсаку не взглянул на него, но когда тот поставил горячий шоколад на стол, рука мальчика дрогнула, и тёплый пар устремился ввысь, растворяясь в воздухе между ними. — кью? — тихо спросил светловолосый. — всё в порядке? юмено выдохнул. губы предательски дрогнули, а в голосе промелькнула машинная сухость, будто каждое слово шло через лезвие. — ничего не в порядке, — пробормотал он, сжимая руки в кулаки, — ничего не в порядке! — и повторил чуть более настойчиво. эти слова ввели кенджи в небольшой ступор, и тут он заметил тревожный сигнал: тело кью начало прерывисто дрожать. в этот момент что-то внутри кюсаку дало трещину — слишком многое оставалось невысказанным, слишком многое требовало выхода наружу, но мальчик не был к этому готов. из него вырвался тихий звук, похожий на скрежет вилки по пустой тарелке, и дыхание начало стремительно учащаться. — уйди! — закричал кью, подскочив с места так резко, что стул опрокинулся. — отстань! — его голос рвался и ломался на полуслове, и в нём были смешаны страх, ярость и беспомощность. миядзава не мог оставить любимого наедине со своей истерикой. его сердце бешено колотилось в груди, ведь он боялся не суметь помочь, не суметь успокоить. каждый раз, когда кью терял контроль, кенджи чувствовал, как что-то рвётся внутри него: желание защитить, идущее наперекор растерянности и незнанию того, какие слова или действия действительно смогут разрешить сложившуюся ситуацию. бывший мафиози шарил руками по столу, сжимая его края до побеления костяшек. он размахнулся и толкнул ножкой ящик, а после схватился за неё руками, почувствовав ответную боль. это взбесило мальчика только сильнее, и он швырнул в стену попавшую под горячую руку книгу. та же участь настигла и несколько остальных вещей: стопку бумаги, подушку на упавшем стуле, подставку для ручек и, наконец, кружку с горячим шоколадом, половина которого уже была пролита на стол от тряски. та разбилась вдребезги, осколки разлетелись по комнате, по стене растёкся коричневый след, и, кажется, всё это напугало кью: он вскрикнул и отскочил назад, схватившись за голову. кенджи осторожно обошёл стол, думая о том, что он может сделать. он понимал, что говорить сейчас, пытаясь обосновать всё логически — бессмысленно. попытки утешить словами иногда лишь подливают масла в огонь, и всё же молчание могло оказаться ещё хуже. — кью, звёздочка, — ласково позвал он, стараясь держать ровный тон. — я с тобой. кюсаку замер, но это не означало, что всё закончилось. дыхание становилось более равным, а по покрасневшим щекам текла струйка солёных слёз. светловолосый сделал шаг ближе и попытался положить руку на плечо мальчика, но тот оттолкнул его, держа руки вытянутыми вперёд ещё какое-то время. — не подходи! — прохрипел юмено, разрыдавшись во весь голос. — я сам справлюсь! кью продолжал метаться по комнате, разбрасывая вещи, а миядзава мог лишь шагать за ним по пятам, боясь, что тот может наступить на осколки от разбившейся чашки. через какое-то время силы начали медленно, но верно покидать кюсаку, заставив его остановиться у стены и опереться о неё рукой. ноги подкашивались, ломота в теле не хотела отступать, и в итоге мальчик рухнул на пол, всхлипывая и шипя. он не заметил, как кенджи присел рядом и похлопал ладонью по своему колену, подзывая к себе. — кью, малыш, — он всё ещё говорил с нежностью и заботой, забывая о своих привычных методах. — идём ко мне? кью нехотя повернул голову и посмотрел на него затуманенным взглядом. его грудная клетка вздымалась, как у уставшего от бега дикого зверька. на секунду почти исчезла та тревога, что раздирала его, а за ней показалась уязвимость — та самая, которую он так тщательно прятал. мальчик выдохнул, а потом, будто сопротивляясь течению, подполз к любимому: сначала робко приблизился, затем залез на него полностью. кенджи почувствовал, как всё в нём переворачивается вновь, потому что он боялся, что это временно, что кью в любой момент снова сорвётся, но он не отступил. светловолосый выпрямился, осторожно обхватил руками спину кюсаку и погладил его. хрупкие пальцы юмено вцепились в мягкую и приятную на ощупь пижаму партнёра: он больше не хотел отталкивать его от себя, не хотел, чтобы тот ушёл. бывший мафиози шмыгнул носом и прижался щекой к груди миядзавы, вслушиваясь в его сердцебиение и считая про себя каждый удар, таким образом пытаясь отвлечься от только что произошедшего нервного срыва. два дыхания сошлись в одно — сначала беспорядочное и резкое, затем более медленное, подчинённое спокойному ритму. мальчик с веснушками положил подбородок на макушку кью и прошептал то, что было самой большой правдой в этот момент: — я не уйду. юмено всхлипнул вновь, вытирая слёзы рукавом. его ладони, прежде сжатые в кулаки, расслабились — велико облегчение, которое приходит, когда наконец даёшь выход тому, что невыносимо держать внутри. кенджи почувствовал, как его собственный страх уходит, растворяясь в родственной боли, которую можно разделить. быть рядом — это не про решение всех проблем, это — про то, чтобы выдержать бурю вместе, а после бережно вести любимого к тишине. — я не хочу быть слабым, — тихо пробормотал кью в конце концов. — слабость — тоже часть тебя, — ответил миядзава, не отрываясь. — и я люблю свою звёздочку любой: и сильной, и уставшей. мальчик попытался улыбнуться. это получилось криво и нелепо, но улыбка застыла на его лице и стала искоркой, которой хватило для того, чтобы тьма не казалась вечной. он устроился на кенджи поудобнее, теребя пальцами воротник его пижамы. деревенский парнишка гладил его по голове, глядя в окно. он всё ещё ощущал тревогу, но теперь она приносила не страх, а внимательность и трепет. миядзава знал, что будут новые дни и новые трудности, и что он обязательно будет рядом. до самого конца.