Шиповник и Репейник

Был холодный и дождливый осенний вечер. Двадцать, кажется, седьмое октября. Узкое шоссе с выбоинами, «чинеными» битым кирпичом, не позволяло разогнаться как следует. Оно ещё петляло, постоянно то взлетало на горку, то спускалось в овраг. Поток навстречу был средним — в основном фуры. Нормальные люди в полдесятого вечера уже дома в постель залезают. Я возвращался с объекта и пребывал не в лучшем настроении. Фундамент сделали отвратительно, накосячили с размерами котлована под КНС. Таджикские бригады подрядчика были набраны, похоже, на ближайшем вокзале. Прораб ходил за мной и нудил, что все так строят и ничего. Что оборудование насосной впихнётся, а там какая разница. — Та разница, что одна даёт, а другая дразнится! — огрызнулся я, и от слишком резкого удара кувалдочки с фундамента отвалился пласт бетона, обнажив не сцепленную с верхним поясом арматуру-четвёрку. Вот тут я рассвирепел. Вообще, разозлить меня тяжеловато, но такое «на отъебись» вывело из себя. — Баню тёще так будешь строить! Ты не охуел?! Двадцатичетырёхэтажку — и арматура-четвёрка? Почему не проварена?! Вы тут совсем края попутали?! — заорал я на этого испитого и битого жизнью мужика. Там был ещё и бетон, залитый явно в два-три этапа. Монолит я бы не расхреначил. — Сварщик запил, — тоскливо процедил прораб. Он понимал, что грядут пиздюли. Что строительный контроль генерального подрядчика в моём лице доложит своему начальству, мой директор взъебёт его начальство, а оно вставит ему столб тупым концом и будет водить столбом туда-обратно до полного просветления. — У тебя один сварной, что ли? — искренне удивился я. Охренеть. Девять корпусов ЖК субик собрался делать одним сварным. Авось русского человека делает его опасным, как ядерная ракета. — Не. Двенадцать. Но у них был курбан-байрам, — прораб отводил глаза, переминаясь с ноги на ногу в сапогах. Мы оба были в сапогах, поскольку грязищу на стройке этот хрюндель развёл несусветную. Давно таких говн не видал. Этим курбан-байрамом он окончательно выбесил мою скромную персону: — Курган у баранов весной, хули ты пиздишь?! — заорал я. — Ты что, чувырло афонское, наебать вздумал? Меня? Да я с муслимами знаешь сколько на объектах промудохался? — Ну может, порешаем, а? — он шмыгнул носом. — У меня коньяк есть. Несмотря на жопную ситуёвину, я откровенно заржал: этот «Витёк — с района паренёк» думал отбояриться стаканом от такой халтуры? — Ты понимаешь, что дом рухнет? — спросил я, с прищуром глядя в его бегающие глаза. — Что вся наша фирма сядет? Как генподрядчик. А директор, ГАП, ГИП и я — в первую голову? Засунь себе свой стакан знаешь куда? — Дмитрий Данилыч, — заныл он, закатив глаза. — Ну вы ж сами с таджами работали. Ну тупые они — не объяснишь! Ну запил русский сварной. И бетонщики с ним. Неделю керосинят. — Они с ним или он с ними? Я отошёл на пару шагов, поскольку от него самого тянуло немытым телом, мыльным табаком и свежаком. Размахнулся и не так уж сильно въебал по углу фундамента. По серому боку пошла трещина. — В общем так, — подвёл я черту. — Ставишь таджей с отбойниками и расхерачиваешь этот песок к ебеням собачьим. Кэнээску пока оставь в покое. Я прикину в офисе размеры насосов, может, и хрен с ним, с этим полметром. Ну пойми ты! Это же не дачу ставить, а жилой дом! Двадцать четыре этажа! Да это говнище под хрущёвкой расползётся! — А если валик сделать? — он всё ещё крутил хвостом. — Ну такой, наискось, — и рукой показал скат градусов тридцать. — Раздавит его, — отрезал я. — Тут песка больше, чем цемента. Арматура должна быть двадцатка минимум. А лучше — сорок. И проварена в клетку. Через ладонь дистанция. Бухло у своих колдырей забери, как упадут. Вот просто выгреби всё. Заготовь по литру пива на рыло. Похмелишь — и арбайтен. Я приеду через пять дней — чтобы фундамент стоял. Усёк? — Да какие пять дней… — начал ошарашенный работничек ножа и топора. — Ты не охуел, Данилыч? Тут работы месяца на два. Тут он был прав, конечно, но сроки горели и моя задница тоже. Я был жутко зол на этого мудилу с Нижнего Тагила. Витёк (Виктор Степанович) раньше строил трубопроводы. То есть прокопать траншею и положить в неё здоровую трубу — на это его хватало. Но не больше. И какой идиот из старых приятелей бросил этого канавокопателя одного на абсолютно непривычном для него объекте, я выяснять не собирался. — А нехуй было лезть туда, где ты ни уха ни рыла! — заорал я. — Где тот шибздик в пальтишечке? Где тот маменькин мальчишечка? — Ну. Известно где, — Витёк скривился и харкнул в сторону. — В городе. В офисе. Ну конечно, кто бы сомневался! Инженер субика, блудливо стреляющий глазками пацан лет двадцати с хером, весь такой правильный и с дипломчиком ВУЗа на базе ПТУ, конечно, не собирался купаться в говнах и вони прогорклого жира таджикской кухни! Он сидел в офисе своём сраном, гонял кофеи, писал отчётики и пинал хуи вместо того, чтобы пинать Витька и его таджбанду! Я разозлился. Субика нашёл новый юрист, мы работали с этими долбоящерами в первый раз. И надо же было, чтобы они работали именно на том объекте, что достался под контроль мне! Мало того, я жил за восемьдесят кэмэ от города, практически на краю нашей области, а «Веселово-3» находилось по другую сторону от облцентра, в почти сотне вёрст от дома. Ясно, почему шеф поднёс этот геморрой мне. Кликуху Репей мне дали не за здорово живёшь. Раньше я ездил на отцовской «Ниве» рыже-оранжевого цвета. Так этот рыдван знали на всех стройках. Кто-то рассказывал, что крановщикам давали задание поглядывать — не мелькнёт ли на трассе рыжая развалина? И если да, то бегать все эти долбодятлы начинали, как тараканы на общажной кухне, когда утром свет врубается. Я придираюсь ко всему. Я злой. Я ненавижу людей. И они это знают. Я ебу субиков за каждый косяк, за малейшее отступление от проекта и СНиПа. Меня не раз обещали замуровать в бетоне, утопить в сортире, засунуть в бетономешалку, раскатать бульдиком, отрезать башку и закопать живьём прямо здесь. Пару раз пришлось отбиваться от слишком рьяных начальничков. Раз меня судили, но адвокат свёл к необходимой самообороне. Хотя ему пришлось трудно. Отбивался я тогда трубой и привёл наглому армяну нос к тамбовскому стандарту. Но всё же не посадили. Штраф выплатила фирма. За счёт премии. И расторгла договор с тем субиком. Но это работало на репутацию. И мою, и компании. Вся область знает — кто строит на совесть, а кто на отвали. Потому что у тех, кто на отвали, нет злого мрачного типа тридцати лет от роду с погонялом Репей. Фирме дают объекты выше среднего. «А++» у нас просто нет, не Дефолт-Сити. Нет у застройщиков покупателей на суперэлитное жильё. Но бизнес-класс — это наше. Уже три года мы на них выезжаем. И я хотя бы не ломаю голову, как дотянуть до зарплаты на пачке сосисок и кило картохи. Ананасы не жру, в версаче не заматываюсь. Регион. Зарплаты не те. Но живу хотя бы спокойно. Шеф ценит. Но просит больше не доводить до крайности. А то на судах разоримся.

***

К ночи зарядил дождина, похолодало. Мой «Wrangler» мотал на колёса прелую листву, монотонно мотал щётками по стеклу. Свет фар расплывался от дождя. Я держался у обочины — слишком много мудил стало за рулём. Лезут на обгон, не глядя. Хотелось спать. Залезть под ватное одеяло и спать. Отопительный сезон я уже открыл, благо дом свой, «Гортепло» спрашивать не надо. В городе затопили месяц назад, но, судя по новостям и пабликам, топили хреново. Постоянные отключения, раскопки, недогревы. Всё старое, гнилое. Люди поразбежались. Новые работники не горят желанием вершить подвиги за три копейки. Короче, что соорудили, то и жрём. «Брикет горит часов шесть-восемь. Я выехал с дома в семь, сейчас уже двадцать один двадцать. Прогорело», — с тоской размышлял я, зевая. Дом должен удержать тепло, я сам его утеплял после смерти родителей. Они держались за классический пятистенок, как за бусики. Я сделал два пояса — внутри и снаружи. Обшил досками. Оштукатурил. Покрасил. Сделал двойной пол. Пароизоляцию вдобавок к минвате. «Лишь бы свет не отключили. А то генчик заводи, тарахтеть будет всю ночь». Чем хорошо время с половины октября по половину апреля — самые ёбнутые дачники уматывают в город, и вокруг меня становится тихо. Обожаю прозрачное осеннее небо и мёртвую тишину окрест. Золотые леса, пустые луга, серые дома своей родной деревни. Маленькую речку в зелёном туннеле кустов, кривой просёлок и ниточку старых деревянных столбов электрической линии. Да, я деревенский. И до сих пор живу в родительском доме. И — да — зимой я совершенно один в вымершей деревне. Я помню её живой, когда дача была всего одна или две. Помню, как носился на велике по просёлку с пацанами. Помню, как мы ездили на дискач на центральную усадьбу колхоза и там пиздили городских, которые приходили с турбазы. Помню. Трактора помню. Рычали постоянно. Кто в поле, кто на дороге. Дядю Олега, доброго рукастого алкаша. Он утонул по пьяни, переходя речку весной. Лёд уже был некрепкий, а вот выпил дядя Олег крепко. И утонул там, где ему было по грудь — утянуло под лёд, нашли на плотине. Помню коров. Стадо было — голов пятьсот! Часть колхозные, часть наши, частные. Помню, как мать заходила в избу с ведром парного молока. Деревня Чёрная Гарь колхоза «Зарница Свободы». Двести двадцать три двора. И все жили. Школа была. Клуб. Сельмага, правда, не было. Либо в Кутьево иди за семь километров, либо жди — в четверг приедет автолавка. Зато у нас была больничка. Маленькая, на десять коек. Но была. И врачиха Мила Анатольевна. И не стало этого всего. Колхоз умер быстро и без агонии. Если в Кутьево или там в Разгонном ещё пытались какие-то кооперативы мутить, землю брать в аренду, то Гарь померла быстро. Стадо угнали и продали на убой. Ферма ещё стоит пустая, брошенная. Доилку растащили, поилку тоже. На железо, на лом. Трактора порастаскивали, халтурили на них. Папа сразу постарел, когда сдали коров на мясокомбинат. Мы были сельская интеллигенция. Он ветеринар, мама — бухгалтер. Всё позакрывали в момент. Анатольевна уехала в Ленинград, к дочери. Доучивался в школе-интернате, в райцентре. Работы на селе не было. Некоторое время я вкалывал на шабашке, ремонтировали квартиры. Вечерами — учёба, окончил инженерно-строительный. Поболтался по стране, разным компаниям, стройкам. В Сургуте меня настигла телеграмма от соседки — отец с мамой угорели в бане. Приехал — и ахнул. Пиздец Гари. Народ разъехался. Кто в область, а кто и дальше. Концов не найдёшь. Сходил на могилы к родителям, порыдал там, вернулся в пустой дом. Протопил печь, нажрался, проспался, оклемался. И остался. Уже шесть лет я живу один в доме. А с прошлого года — один в Чёрной Гари. Постоянно, если до вас не дошло. Одних стариков забрали к себе дети или внуки, других — костлявая. Прошлой весной умерла тётя Поля, кто дал тогда телеграмму. Из облцентра приехали её сыновья, похоронили маму, а на поминках их бабы передрались за дом. Вот люди! Ненавижу я вас. Всех. Суки вы. Уроды. От жадности своей и понтов дешёвых сдохнете. В городе мне плохо. Город давит высотой и суетой. Там можно работать. Но жить я хочу здесь. Вот и живу. Весной наезжают дачники. Либо дети взрослые, с ними я ещё так-сяк, либо кто купил у наследников. От них мне блевать охота. Тёти-полин дом сгорел, кстати. И дяди Олега дом тоже сгорел. От чего — хрен знает. Ну, полин-то, скорей всего, сожгли, чтобы братцу не достался. Они там судятся, кажется, землю делят. Ну и пошли вы на хрен, козлы. А дядь-олегов брошенный стоял, вообще никому не сдался. Я тогда уезжал на объект в другую область, жил там месяца полтора в гостинице. Командировка. Приехал — а вместо дядь-олеговой хибары одна печка торчит. Хорошо, что мой на отшибе, через овраг. А то бывает — занялось бы — и весь порядок выгорел. Как два самых дальних от меня. Пока пожарные ехали через наши колдобины, там уже всё. Поздняк метаться. До неба огонь. Было двести двадцать три двора, стало сто семьдесят шесть. И половина хоть полгода обитаемые. Пиздец Гари!

***

Под эти вот мысли я крутил баранку, зевал, напевал себе под нос и смолил сиги, лишь бы не заснуть под урчанье движка. Лес с обеих сторон стоял стеной чёрной, дождь навевал сон и тоску. Моргнёшь так и в лоб фуре улетишь. Насмерть. Звонок мобильника раздался совершенно неожиданно. — Да какая блядь в ночь глухую?! — я выплюнул в приспущенное окно сигу и надавил зелёную клавишу. У меня мобильник в держателе стоит, система фрихенд или как её там. На динамик выведена. Номер до боли знакомый. — Здорово, Дима! Шеф. — Здравствуйте, Михаил Алексеевич, — ответил я, искренне дивясь, какого хера Лексеич, как его зовут за глаза, вздумал мне названивать в такую поздноту. Он у нас жаворонок, ложится рано. — Ты дома? — осведомился шеф. — Какой нахуй?! Только еду! Ещё хрен сколько пилить. — На объекте был? — Был, — я внутренне напрягся. С одной стороны, наёбывать шефа было нехорошо. Он тогда полгорода на уши поставил, чтобы меня не посадили за нос шайтан-арменистана. С другой — я сам дал Витьку срок переделать суперкосяк. Хотя пять дней — это я со зла. Развалить фундамент он успеет, может быть, но сейчас его начальнички начнут стонать — это же снова закупать цемент или бетон с завода, может выкрутимся, а? Хотя должны понимать — Репей не отцепится. В конце концов они его отдерут, штрафанут и закупят. Но за пять дней — маловероятно. Работы там на месяц. А уже холодает, по ночам заморозки на почве. Заливать бетон в мороз Витёк точно не умеет. Одна надежда на его колдырей. Ребята вроде не без ума. Хоть и пьянь несусветная. — Я чего звоню-то, Димон, выручи компанию, — шеф замялся, что было не в его характере. — Пять сек, Михаил Алексеевич, на обочину съеду, а то тут фурщики в лоб потоком. — Да конечно, конечно! Это ж такие дебилы! Ой, не приведи господи! Я съехал даже не на обочину, а на своротку в какой-то коттеджный посёлок, чьи фонари и окна еле проглядывали сквозь некстати лёгший туман. Мотор глухо бухтел, дождь барабанил по брезентовой крыше. Я выключил дворники, и по стеклу поползли крупные дорожки. — Слушаю, Михаил Алексеевич, — я стянул руки с руля и потянулся, выгибая ноющую спину. Спать хотелось неимоверно. — Ты же Игоря видел, да? Знаешь его? — Которого, кладовщика, что ли? — лениво спросил я, рассматривая потолок. — Да нет! — досадливо отозвался шеф. — Дизайнера, Желобковича. Ну такой, светлый. Я озадачился. Дело в том, что в офисе я бываю нечасто. Раза два в неделю. Планёрка в понедельник и разбор полётов в пятницу, когда я сдаю отчёты. Лексеич не мне исключение делает. У нас все полевые инженеры контроля, часть бухгалтерии и юристов на дому работают. Подозреваю, что Лексеич экономит на площади офиса, хотя говорит, что экономит время. Наше. Ну, мне по хрен. Так даже лучше. — Честно, Михаил Алексеевич, не помню. — Ну он на корпоративе ещё напротив тебя сидел! И вот тут меня торкнуло. Точно! Сидел напротив пацан такой. Блондинчик или мелированный — уж больно волосы светлые. Голосок звенящий. И больше сок пил, чем винишко. — А, — говорю, — ну помню. — Его с квартиры съёмной выгнали. Хозяйка прямо зверюга какая-то. На улицу выставила в одночасье. Уж что там они не поделили — бог весть! — Не платил небось, — я опять зевнул и передёрнулся от холодка, что с ветром и дождём залез в машину через окошко. — Говорит — платил! Расписки даже показывал! — Ну срач, значит, развёл или кошку держал, многие со зверьём не разрешают. — Нет у него никакой кошки с собой, не бросит же он её. — Значит срач, — мне уже было скучно, хотя… что ж это босс хочет? — Ладно, ко мне какие вопросы? — Приюти его, а? Я чуть не подавился зевком. — Михаил Алексеевич, при всём уважении, но у меня не отель, знаете ли. — Дима, ты живёшь один, — шефа явно что-то смущало, голос стал вкрадчивым. — Один в большом доме. Да, далековато, но интернет у тебя есть, а ему кроме крыши над головой и интернета ничего и не требуется. Ну войди ты в положение! — Требуется, — буркнул я. — Кофеёк из «Вжопулазницы», круассанчик из модной пекарни, асфальт и тупые девки с пиздой нараспашку. А у меня даже кур нет. И кофе из пакета. И котёл топить надо. И вообще… — Дима, мы тебе помогли, — голос Лексеича опустился на тон ниже. — Иначе сидел бы ты сейчас на нарах, дружок. Помоги и ты нам. У нас горит проект, где Игорь ведущий дизайнер. Это отель. На Чёрном море. Это шанс выйти на уровень если не всей федерации, то уж по меньшей мере — федерального округа. Ну нет времени искать ему хату, пойми! А в хостеле ему работать нормально не дадут. И тут в телефоне прорезался обиженный высокий голос с просящими нотками: — Мне не надо кофе, Дмитрий! И кафе не надо! Правда! Мне бы хоть немного пожить у вас, пока я не найду квартиру! Я убирать буду, готовить умею. Честно! — Дима, — снова сказал шеф. Но не строго. Мягко. Ох, блять, погубит меня моя отзывчивость, а может — вспыльчивость. — Он у вас дома, что ли? — В офисе. Она его утром выставила. Я уже всех обошёл — кто сам снимает, у кого места нет или семья. Или баба с закидонами, — шеф вздохнул. Тяжело так. — Ладно, — я поднял стекло и взялся за баранку, предчувствуя, что это проживание запомнится мне надолго. — Ждите. Я сейчас на Буслаевку поверну и где-то через минут сорок буду у вас. Пусть барахло вниз спустит. — За что я тебя всегда уважал, Дмитрий, за то что хоть ты и хамло трамвайное, но душа в тебе есть. Человечья, — с теплотой сказал шеф и отключился. Ох, блять, на что я сейчас подписался, мать его в душу ёб? Я врубил передачу и вырулил обратно на шоссе. Часы показывали 21-35.