Шиповник и Репейник

Город встретил меня дождём и стелившимся у земли туманом. Лужи на разбитом асфальте тускло поблескивали под светом фар и мигающими жёлтыми огнями светофоров. Окна в домах ещё светились, но мало. Десять вечера — многие ложатся. Облцентр наш большой, но бестолковый. Раскидан вдоль реки этакими кусками вперемешку с промкой. Попадаются совсем старые дома — низ кирпичный, верх бревенчатый. И ведь светятся! До сих пор живут люди. Окраины — сплошь пяти- и девятиэтажки шестидесятых, семидесятых годов. Центр не поймёшь где. Старый почти весь выгорел в войну. Вот там, где потом горком партии отгрохали, там считается центр. Но в таком раскладе ОКБ получилась на окраине. А она старая, небось ещё докторов в пенсне помнит. Когда в калитку заходишь, там сначала старые такие двухэтажные кирпичные корпуса идут, а когда в овражек спускаешься — там уже новые махины стоят, бетонные, крупнопанельные, с ленточными окнами. Я в ней лежал. Давно, пацаном. Собирали по кускам после эпического опиздюливания. Ну как по кускам? Тогда максимум могли ножом пырнуть, такого, чтобы топорами рубиться, не было. Но рёбра мне поломали, руки, башку разбили. Я потому и с белым билетом, потому что с инвалидности долго не слезал — печень разорвало и лёгкие проткнуло. Отпиздили от души. И ведь кто? Свои же, деревенские. За что? Да вот хуй тебе. Ты не поп, я не дурачок, чтобы душу перед тобой выматывать. Было за что, в общем. Шеф в центр не забирался. Он под боком у ОКБ сидел. На заводе с охуительным названием. «Трубопрокатстанмехзавод», во. Или — в новые времена — ООО «ТПСМ», которое, конечно, никаких станков или труб не делало, а выдрало всё, что не прикручено, в лом и сдавало площади в аренду. Суки! Всё распиздят за свои Египты и блядей в шубейках. Раз в полгода на территории начиналась движуха: бегал ОМОН, кого-то винтили. Территорию делили соучредители. Вторую территорию уже отжали и перестроили в ТРЦ «Ласточка», но пролетарское прошлое в этой «Куре-дуре», как её прозвали местные, лезло из всех щелей. Они мостовой кран срезать поленились. Так и торчал он крашеный в ядовито-зелёный колер над всеми этими ларьками в бывшем цеху. Мне всегда было интересно — когда телеги проржавеют — много ларьков расхуячит или только те восемь, что под ним?

***

Я заехал в распахнутые и намертво приржавевшие ворота, проехал через стоянку ушатанных бело-красных «киа» — в одном из цехов сидело такси «Скатертью Дорожка» — и подрулил к торцевым дверям нашей конторы. Слева от меня высился бетонный забор, справа мрачно глядел на мир провонявший «нескафе» и духами офисных баб дореволюционный закопченный цех из красно-чёрного, проросшего по швам мхом кирпича. Дальше по продолу виднелись тачки, стоявшие прямо в лужах. Учредителям было некогда положить асфальт или хотя бы гравий сыпануть. Они делили землю под убитым заводом. Под фонарём на холоде маялся парнишка. Он был совсем костлявый, тощий и несчастный. У ног парня, обутых в белые кроссовки, стояли чемодан на колёсиках и две клетчатых сумки. М-да, стал я понемногу добром обживаться — продал дом, купил ворота, стану запираться. Под синим светом навесного фонаря на грязном бетоне у бывшего цеха с дурацкими стеклянными дверями, врезанными прямо в серые створки бывших ворот, Игорь казался жалким и потерянным. Он закутался в пуховик со свисающим на нос капюшоном, из-под которого было видно полы толстовки. Драные джинсы белели острой коленкой, покрасневшей от ночного холода. Внутри горели белые лампы, за стойкой азартно резался в компьютер охранник, второй торчал над ним позади. То ли очереди ждал, то ли комментировал. ЧОПы недавно освоили «ГТА» и предавались прелестям бандитской жизни с душой. Хотя, глядя на их рожи, всё было понятно. Им не досталось пальм и «кадиллаков», зато всего остального они отъели хоть кусманчик. Сложив переднюю сидушку справа, я вылез на улицу, и меня сразу передёрнуло — дождь был с мелким колючим снежком. М-да, ну осень, что ж ты хочешь? — Ты хули тут-то стоишь, чудо в перьях? — осведомился я вместо приветствия, сразу взяв грубый тон, чтобы эта бледная тень не расслаблялась. — Выгнали, — он с робостью бездомного щенка мотнул головой на светящиеся двери. — Как Михал Лексеич уехал, так и выставили. — Грузи барахло! — распорядился я. Чай не маленький, сам закинет куфтыри. Злость на ситуацию требовала выхода. Я вдавил кнопку звонка. Стоящий чоповец обернулся, лениво вылез из-за стойки и соизволил сдвинуть створку сантиметров на пятнадцать: — Сортир — пятихатка! — объявила свинячья морда. — Пятихатка?! А ебало твоё нажратое не треснет?! — я взорвался. Эти бляди выставили парня на холод, да ещё и пятиху вздумали поиметь, решив, что мне отлить охота. — Ну ссы в штаны, — он осклабился жёлтыми зубищами. — Дозволяю, так и быть. Ссать мне, вообще-то, хотелось. Ну не так, чтобы уж жгло, а подщекотывало конец. Знаете, такое состояние — то ли хочется, то ли нет. Лучше поссать, конечно, а то прижмёт в самый подходящий момент. — Ути мои! Дозволяешь, точно? — зря ты это сказал, урод. Я поддёрнул вверх куртку. — Благословляю, сын мой! — пропел церковным басом кабан и поднял руку, как бы собираясь перекрестить меня. Одним рывком я расстегнул молнию и выпростал свой морщинистый от холода отросток. Первым ударом я попал на дверь, но тут же скорректировался, и струя тонкой белой мочи посадила на его зелёную форменную штанину лампас. Только спереди, а не сбоку. — Ты охуел?! — завопил благословитель, отпрыгивая назад. — Нет, Колян, зырь чё он творит, козёл! — Это ты охуел! — я стряхнул капли и застегнулся. — Вкрай охуел! До мудей, бля! Какого хуя ты парня под снег выгнал?! Ублюдок! Гондон штопаный! Чтоб тебя так вышибли под жопу лопатой! Чмо ёбаное! Пидарас с Кунтовки! Я орал уже чисто на остатках злости. Второй охранник за спиной обоссанного гондона ржал, как придурок. Ну, ребята они простые, покажи палец — уже рассмешишь. — Как он тебя уделал-то, Петюня! — рыдал Колян, раскачиваясь в кресле. — Ну цирк, конкретный цирк! В натуре! Петюня выдрал дубинку и двинулся обратно. Рожа его покраснела, зенки налились кровью. Конечно, он бы меня ушатал с одного-двух ударов. Бык был конкретный. Здоровенный, мощный, накачанный. Лоб низенький, но мускулов с избытком. Как его не положили в девяностые? Четверть кладбища в могилах с фотками таких же низколобых-толстошеих. — Ну вы чего, дяденька, вы чего? — я отступал к машине, пока не упёрся задницей в тёплый капот и не нащупал висящую на крыле МСЛ. — Сами же благословили в штаны. Вы ж не сказали — в чьи. Лопата блеснула начищенным штыком под светом из дверей. — Цып-цып-цып, — я расплылся в улыбочке. — Ком цу мир, петушара! Махаться будем? — и пальчиком ещё поманил. Петюня рванул створку, но ту заклинило. Точнее, она была заперта. Есть у этих дверей особенность: когда замки закрыты, её можно чуток сдвинуть, но полностью она не откроется. Из его покрасневшей ещё больше рожи, по тому, как он упёрся ладонью в дверь, я понял, что Петюня у нас на объекте новенький. Я их не различал вообще никогда. Для меня эта охрана была вся на одно лицо, с редкими вкраплениями внешне порядочных людей и совсем уж страхолюдин. Одно время в фойе торчал хрен за два метра с харей Франкенштейна и глазами навыкате. А прошлым летом дежурил мужик средних лет, обложенный стопками сканвордов. Улыбчивый, всем комплименты говорил, здоровался. Я уж было подумал, что начали нормальных людей набирать, но в августе он исчез, и опять пошли Коляны да Лёхи с рожами, не обезображенными интеллектом. — Петь, она заперта! Не ломай! — крикнул игруля. — Куда ты ломишься, это же Димон-Репей. Он ебанутый! Одному черножопому всю рожу расхуячил, чуть на кичу не уехал! Да не ломай ты! — он кинул уссатому связку ключей, но Петюня соображал медленно, и ключи забренчали по полу. Меня схватили за предплечье. Тонкие пальцы. — Дмитрий, пожалуйста, давайте уже поедем, — пропел голосок. — Не надо, пожалуйста. Он испугался, это было слышно. Охранники наводили ужас своими габаритами и харями. Но я-то знал как такие шкафы валятся и валят. Тем более — от МСЛ. Раз в бровь, и свинина готова. Я шагнул вперёд, но Игорь вцепился в мою руку, как рак клешнёй. Клешня была слабовата, конечно, но пацан уже просто висел на моей правой, не давая замахнуться и раскровавить эту морду. — Погоди, козлина ёбаная, — просипел Петюня и наклонился за ключами. И вот тут я и врезал ему сапогом по бедру. Щели в двери для этого хватило. Охранник пошатнулся и рухнул на пол боком, врезавшись плечом в маленький порожек перед стойкой. — Уй, бля-а-а-а! — завыл он. — Пиздец тебе, гнида! Игорь обхватил меня обеими руками и всеми силами тащил назад: — Перестаньте! Да перестаньте же, Дмитрий Данилович! — Гниду в зеркале увидишь, когда тебя в него ебалом впечатают! — рявкнул я. — В сорок третьем офисе найдёшь, если пиздюлей захочешь, чмо вонючее! Когда я разворачивался, Петюня ещё сидел на полу и держался за плечо. Перекошенная рожа немного компенсировала мне неприятности этого дня.

***

— Зачем вы так с ним? — спросил Игорёк, когда мы вывернули на мост. Он пристегнулся так, словно на истребитель сел, а не в тачку. Парень чуть отогрелся, пока я крутил по промке, сдёрнул капюшон, и моя догадка подтвердилась: он был не белый, а рыжий. — Затем, что гнид надо давить, — отрезал я и врубил третью. — Давить, чтобы мокрого места не осталось. Шефа они зассали гнать, а с тобой не церемонились. Герои помойные. Долго ждал? На улице? — я искоса глянул на навязанного постояльца. — Полчаса, — пролепетал он и утёр носик рукавом. — Промок и простыл, — констатировал я, дотянулся до торпеды и достал сигу уже из новой пачки. — У вас машина вся прокурена. — Я сам весь прокуренный, хули там машина. — А можно не курить? Так. Надо ставить точки над «i». И над «ё». Я демонстративно щёлкнул зажигалкой, приспустил стекло и потянул в себя табачный дым. — Значит так, Игорь Батькович, тачка моя — правила мои. Ты мне никто и звать никак. В доме чтобы без музона этого вашего вроде кастрюлек в стиралке. Ванну после себя мыть, постель заправлять. Фантики не кидать, немытая кружка сразу полетит в мусорку. Усёк? — У вас ванна есть? Я опять искоса взглянул на Игорька. Тонкое лицо, серые распахнутые глаза. Он был испуган и сжат, как пружина. Чистенький, прилизанный, неуловимо городской. Знаете, бывают такие люди. Посмотришь и сразу доходит — город! Слишком уж они… ну не знаю. Нежизнеспособные, что ли. Хризантема оранжерейная. Такого с лопатой не представишь. Вообще. — А ты что думал — деревенщина? Баня, сортир типа будка над ямой, стоит трактор «беларусь» — глянь, как я под ним ебусь? Ну что там ещё у вас в страшилках? Говны, быки и алкаши? Печка, речка и за сто кэмэ аптечка? Долбоёбы вы все в этом всратом городе, — продолжал я, выпустив дым. — У меня давно уже котёл, батареи, санузел в доме. Сеть ловит на тарелку, — я снова затянулся. Красный огонёк чуть подсветил мои руки на руле и синие джинсы, — На хер мне будка в минус двадцать. Жопу отморозишь к ебеням собачьим. Мало мне северов было. Не, всё в доме, всё цивильно. — А баня? — спросил он, уставившись в лобовуху. — Не люблю я бани. — Почему? — удивился Игорь. — Так классно. — Ты баню любишь? — Сауну. Финскую. — Так русская баня — другое! Балда ты, — я уже подуспокоился, чуть потянулся. Убаюкивающий звук мотора и почти пустое шоссе между окраинных домов и тёмных мокрых деревьев действовали, как пустырник. — В сауне пар сухой. У них главное — жар! А в бане пар мокрый, тяжёлый. Там дышишь, как паровоз на подъёме. В глазах темно, и вылазишь, будто вагон угля разгрузил. Притащился домой и упал в диван мордой. День впустую, считай. — Шеф, кстати, просил передать, что в пятницу можете не выходить. Даёт вам день за меня. На обустройство. — Большое мерси, — ядовито отозвалась моя колючая персона. Спасибочки, Лексеич, только на хрен мне тот день. Поставлю ему тахту старую, дам матрас, постельное и одеяло. Всё обустройство. Харэ, не гранд-отель. Но на Клещево смотаться придётся. Не нравится мне, как они магистрали на чердаке в тот раз сварили. Репей — он на то и Репей, чтобы не отцепляться. Конечно, я не стану говорить, что баню мне медицина запретила. Битое сердце могло и не выдержать жары с духотой. Да и хлестать веничком некому. А без веника и баня не баня. Мы мчались по шоссейке на север. Дождь притих, но дворники работали, мели стекло. В темноте впереди нас бежало световое пятно, выхватывая из черноты мокрого асфальта лужи, листья, остатки разметки. Вода веером летела из-под передних колёс. Стрелка дрожала на восьмидесяти. За час с хвостом доедем. Последние десять кэмэ мне идти по просёлкам. Хорошо ещё у нас песок в основном, не глина. Раскисает мало. Но есть пара мест, где можно и сесть. — А воду вы как носите? Хороший вопрос! Прямо в тему, учитывая, сколько воды на тебя вылилось за сегодня. — Насосом ношу. Из колодца. — Ручным? — Лепестрическим. Вы там вообще, что ли, долбанулись в своём офисе, а? Ну-ка, ну-ка, какие жутейки про меня рассказывают? — я даже немного развеселился. Игорь совсем прижался к дверце, словно боясь, что я его бить буду. — Говорят, что вы злой и всех субиков рвёте, как пёс тряпку. — Косячить и хитрожопить не надо, — бросил я, не отрывая взгляда от дороги. Тут неподалёку село, могут бухарики шататься прямо по проезжей части. — Ещё говорят, что вы живёте в старой избе, что растите там коноплю и продаёте её какому-то барыге у вокзала. — Охуительно! Сказки Венского леса! Не Симонова пиздит? — Симонова, — прошептал он. — Ольга. — Так она сама планокурина! Я её как-то засёк в скверике напротив психбольницы — дула косяк с двумя прошмандовками. Ну, пиздоболка! Ещё чё слышно? — Что вы в Иностранном Легионе служили, негров много поубивали, военным преступником в Эфиопии считаетесь и оттуда такой злой приехали. Я заржал в голос, всеми силами стараясь удержать машину. Ну рука-лицо и лицо-баранка! Это ж надо такое выдумать! — Не ссы, Игорёк. Легионеры маленьких не обижают! — я протянул правую руку и хлопнул его по тонкому острому плечу. — Зови на «ты», лады? Всё-таки коллеги, типа. Он несмело кивнул, как я заметил краем глаза, и опять вытер нос рукавом. Парень успел простыть, пока топтался на дожде. — Можно мне сигарету? — спросил Игорь, чуть осмелев. — Бери, только это красные. — Ничего, я немножко. Вообще-то я «Вог» курю. — Я солому не обожаю. Мой окурок полетел в мокрую тьму. Я прижал акселератор, желая побыстрей добраться до своротки. День был тяжёлый, как ни крути.