Шиповник и Репейник

В общем, я уже сообразил, что больше тянуть не выйдет. Игорь меня хотел. И точка. Он намекал на это всё утро и — вероятно, мне показалось, но может и нет — ещё ночью. Под утро, в полусне, я чувствовал поглаживания, но прикинулся ветошью. Я не мог так, как описывают всякие придурки на тематических сайтах. Или так, как в порнухе с заявленым сюжетом. От сюжета там — максимум — костюмы, кривые декорации и пара слов. Дальше идёт хуй с километр и жопка с кулачок. «Открылся в жопе драмкружок, добро пожаловать, дружок»! «Если б это было в натуре», — рассуждал про себя я, намыливая Игорька, — «была бы действительно драма та ещё».

***

Мне довелось в своих скитаниях увидеть жуткий несчастный случай: два поддатых приятеля сидели рядом на бревне в одних трусах и наброшенных на плечи телагах. Обед был, жарища, народ искупнулся и сел пожрать. Ватники — чтобы гнус не искусал. Позади молотил на холостом ходу дизель-компрессор. Тот самый, старый советский прицеп на колёсах. Его не глушили просто потому, что потом заебёшься заводить. Итак, бригада доедала первое, между делом раздавили по стакану на брата и были уже весёленькие. Одному болвану попался под руку зажатый меж камней рукав компрессора, из которого в сторону била струя воздуха, нехило так разметая пыль. Он взял и направил струю на задницу дружка. Господи! Беднягу снесло с бревна, он упал на колени, уткнулся носом в землю и заорал, как резаный. Поначалу никто и не понял, что случилось. Думали — змея, вскочили. А потом смотрят — у него все трусы вдуло в очко и кровища оттуда хлещет. А второй сидит, рукав в кулаке и глазами хлопает — тоже не врубился. Как шутничку въебали по рылу — улетел под компрессор. Шланг мечется под давлением, кровища рекой. Вой на всю округу. Прискакал прораб, обматерил всех и каждого, велел мне бежать к водителям. Когда я подкатил на грузовой, раненый лежал ничком, вся задница замотана бинтами и залита перекисью. Вот толку от этого было мало — бинты пропитывались на глазах. — Ёбаный насос! — вытаращил глаза бедный водила. — Вы тут совсем допились, мужики? Он и не подозревал насколько близок к истине. Компрессор же, в общем, тот же насос. Мужика мы до больницы довезли живым, там меня долго расспрашивали как и что, материли нас, «алкашню безмозглую». Водила тоже послушал, на обратном пути крутил башкой и повторял: — Ёбаный насос, нет, ну ёбаный насос, ну дебилы, бля! Сколько живу, таких не видал! Тот бедняга выжил, но к нам не вернулся. Слава драного очка в рабочих кругах не самая лучшая. Да и ходил он еле-еле, согнувшись и охая. Шутничка увезла милиция, ему дали три года за тяжкие телесные, и больше я его никогда не встречал. Но вдутые в жопу трусы запомнились надолго.

***

Мне не хотелось причинить Игорю боль. Я жутко боялся этого. Да, бля! Я, Репей, отмороженная скотина, на всю башку отбитая сволочь, боялся. Мы стояли в ванне под струями тёплого слабого душика. Я мылил его, а он — меня. Прикосновения Игоря были уверенными, мои — слабыми и осторожными. — Димк, ты чего? — он толкнул меня лбом в плечо. — Порезче, мне нравится. Давай спинку. Я набрал ещё мыла — жидкого, желтоватого, с запахом какого-то экзотического фрукта, и обнял его. А Гарик повторил мой маневр. Мы обнимались и мылись одновременно. Ну, два голых парня в одной ванне. Конечно, стояло колом! А вы чего, монастырских нравов ждали? Да щазззз. Из маленького окошка под потолком лился слабый сумеречный свет, лампа на противоположной стене неприятно пульсировала. Генчик всё же не сеть. В ванной было ещё и прохладно, с пола тянуло. Вот ещё дело — проверить потолок подвала. Продувает оттуда. Блин, Димон, о чём ты думаешь? В твоих руках горячий парнишка, а ты о досках. Вода смывала с нас мыло, пена покрыла ступни. Прикосновения Игоря становились всё жёстче, он уже просто прижимался всем телом. И я сбросил с себя идиотский морок. И опустился на колени. Я целовал его бархатный живот, костлявую грудь, узкие бёдра, ласкал и гладил, отдавшись страсти. К чёрту. К чёрту всё. Его хрен задорно торчал. Не такой он уж был и тонкий. Пальца полтора. Острая красненькая головка с раскрытой щелью. Я осторожно лизнул её, снимая пробу. Поймите. Последний мой опыт этого дела был давно. Поэтому я просто представил, чего бы сам хотел, что бы со мной сделали. И принялся вылизывать тугую головку кончиком языка, как мороженое, а лишь затем осторожно втянул её в рот. Рука Гарика сжала мои волосы, он словно придержал меня, но тут же аккуратно начал подавать вглубь, и его бёдра заходили туда-обратно. Меня трахали в рот, головка тёрлась о щёку, а я пытался не задеть маленький твёрденький ствол зубами. Пальцы Игоря проникли в шевелюру, перебирали мои пряди, а член ходил в моей пасти, тыкаясь изнутри то в начавшую побаливать щёку, то в нёбо. Он резко вырвался, оттолкнул меня, и с щели потянулась вниз мутная нить спермы. Гарик набрал в ладонь воды, омыл головку. Я задыхался. Во рту стоял его вкус. Тонкий, неуловимо-кофейный. — Димон, — прошептал Игорь, — Димк, пойдём. Я больше не могу, как хочу тебя в себе. Обтёрлись мы наскоро и чуть не наперегонки рванули к дивану. Игорёк живо перекинул ноут на верхнюю полку рабочего стола и вытянулся на синем одеяле, отпихнув скомканное шерстяное ногами. Я встал на колени над ним, он схватил мой ствол пальцами, огладил и растянулся в улыбке, от которой меня лёгкий мандраж прохватил, насколько она была хищная. «Сыскала лисонька красный крючок, на тот крючок и насадил лису волчок». Ходила такая присказка в наших краях. Сейчас просто говорят: «Да трахнулась с ним Ленка». Или: «Слыхал? Юрка Таньку на красной «Ямахе» прокатил». Или вот частушки, старые тоже: «Я милёнка, наконец-то, уломала на татет. Я-то думала там «ява», оказалося — мопед»! Татет — искажённое нашими тет-а-тет, ну, то есть наедине, втихушку. Был и пацанский вариант выражения недовольства: «Раз заехал я к Танюхе, думал ствол пощекочу, Там не щель, ребят, а дырка, два ведра ей по плечу»! Но похую, похую это всё. Я гладил выступающие ключицы, мягкий животик. Левая ладонь огладила его бёдра, я осторожно запустил руку между них, поддел мешочек яиц, погладил стволик. Он опять начал вставать, наливаясь кровью. Змейка пульсировала, дёргалась под моими пальцами. Чтобы навалиться на это тощее, почти мальчишеское тело, не могло быть и речи — я всерьёз боялся сломать ему кости. Блин, ну и довёл его тот кошмар! Прозрачный, как копирка. Ещё немного, и кишки разглядишь, рентгена не надо. Игорь прикрыл глаза, чуть развернул голову набок и часто дышал. Он облизнул губу. — Димон, погодь… я щас. Игорь перевернулся на живот, явив свою тонкую спинку и два тощих полушария. Он сунул руку под подушку и бросил в мою сторону маленький тюбик. — Дим, сначала пальцами. Намажь и растяни, только осторожно, — прошептал он, вывернув голову. Смазка была полупрозрачная и пахла чем-то сладковатым. Я выдавил её на указательный и средний пальцы. Димка раздвинул ноги. Острые лопатки ходили ходуном — так часто и глубоко он дышал. Я встал так, чтобы правое колено оказалось между его ног — иначе неудобно обоим. Смотреть вниз было жуть стрёмно. Я нащупал маленькое колечко и сначала сунул в него один палец. Вошло легко и просто. Дальше канал сужался, но не сильно. Я аккуратно промазал стенки, скользнул за барьер. Скользкое отверстие манило, у меня опять заныла головка, но я не торопился. Запустил два пальца вместе, осторожно погрузил внутрь. Я гладил его внутри, по мокроватой пульсирующей поверхности. Игорь начал постанывать, он оглянулся, закусил губу. — Господи, Димон, ты такой нежный или боишься? И то, и другое. Я плавал в облаке охватившей меня нежности. Впервые за много лет ушла та нервическая тревога, что натягивала меня, как струну гитары. Но как бы не порвать — ведь Гарик совсем тоненький. Я добавил смазки. Прямо на отверстие выдавил и продолжил. Три пальца щепоткой лезли уже плоховато, с натугой. Я хотел убрать безымянный, но Игорь чуть выгнулся, насаживаясь: — Пробка лучше… для этого… — стонал он, — не останавливайся. Давай. Блин, хорошо-то как! Свободной рукой я вымазал свой член. Только сейчас я понял, что он слишком толстый. Пожалуй, неудивительно, что Марина тогда орала. Игорь встал на колени, позволив мне увидеть растянутое красное отверстие во всей красе. Я переполз ближе, схватил его за бёдра и медленно сунул головку, а затем протиснулся на всю длину. Нет, ребят, я не негр из порнухи, и у меня не десять дюймов, так что пришлось вжаться до лобка. Там было скользко и горячо. — Димооооон… А-а-а… ну же… — простонал Гарик, свесив голову меж собственных рук. Я чуть вытянулся и снова толкнулся вглубь. Постепенно мы набрали темп. Игорь извивался и тяжело дышал, подыгрывая тощим задом. Я хотел было подрочить ему, но он оттолкнул мою руку. Член ходил тяжеловато, яйца шлёпали об его кости, но было похуй — мы наращивали темп. Я сжимал его бока и в какой-то момент начал натягивать на себя, не заметив этого. Под стволом катался шершавый комочек. — Димо-о-он… Димка… Дима-а-а-с… — стонал Игорь, выгибаясь. Я почуял кончалово и вжался так, что взвыл сам. По-моему, даже чуть мешочка влезло. Член дёрнулся, запульсировал. С конца текло, а сил не осталось. Комната плыла в глазах, когда я откинулся на пятки и мой же мокрый отросток шлёпнул меня по бедру. Смешно признаться, но захотелось поссать. Механизм, что ли, такой? — Димка… — Игорь упал и перевернулся на спину, он весь взмок и задыхался, но в глазах светилось такое счастье — не передать! — Димк, ляг на меня, а? — Я ж тебя раздавлю, — язык еле ворочался, во рту пересохло. — Нет. Иди сюда, — Гарик тянул ко мне руки, и я сделал так, как он просил. Подо мной было теперь горячее мокрое тело. Мы целовались до одури, сжимали друг друга в объятиях, гладили и не могли оторваться. — Мой парнишка, — смеялся Игорь. Потом опять ушли в душ, там я и выссался от души, а Игорь учил меня промываться. Вот тут оставим подробности, но скажу лишь, что это у него вышло тоже нежно и прикольно. Мы вернулись в постель и доломали пружины окончательно. Тонкий членчик Игоря имел свои преимущества. Я попытался проглотить его, и вышло интересно. Мне ужасно понравилось, но глотать малафью он мне не давал. Сказал — стошнит. Я для интереса всё-таки слизал чуток с пульсирующей головки. Горькая какая-то, с кофейным привкусом. Игорь сказал, что малафья имеет вкус того, что ты ел перед сексом. Поэтому всякие перцы для извращенцев. И горчица тоже. А потом мы уснули под рокот насоса и бурчание старенького круглобокого «ЗИЛа». Хорошие холодосы завод делал. Вечные.

***

И во сне я увидел предрассветный луг, тонкую багровую полоску над верхушками елей, пыльную тропинку и… Кира. Он был в той же серой рубашке и линялых джинсах, светлые волосы растрёпаны. Кир улыбнулся, протянул руку, погладил мою щёку и словно легонько толкнул пальцами. Я хотел было обнять его и приникнуть к его пухловатым губам, но Кир легко уклонился и начал уплывать назад, прямо в рассветный луч. Ноги меня не слушались, из горла рвался беззвучный крик. Кир уходил в рассвет, к опушке, где еле виднелись три тонкие чёрные фигурки. Две повыше и покрепче, одна худая и маленькая, в сером головном платочке. Свет солнца залил луг, и четыре чёрточки исчезли. Я понял. Он отпустил меня. Навсегда. И его родителей тоже уже нет среди живых. Вечный покой. Сон сменился. Я увидел, как они умерли. Среди серых волн в полумраке тонул траулер. Старый, замученный временем и людьми, корабль накренился и пошёл на дно. В волнах болтались две шлюпки и множество голов посреди оранжевых воротов спасжилетов. Я точно знал, что дяди Андрея и тёти Люси нет среди них. Они обрели самую надёжную могилу — океан. Плещут холодные волны, Бьются о берег морской. Мечутся чайки над морем, Крики их полны тоской. Вечный вам покой, добрая память. Знали ли они о любви их сына? Невесть откуда мне стало известно — знали. И не осуждали его. Единственные, кто мог понять нас. Прощай, Кир.

***

— Дим! Дим! Ты чего, Димк? Игорь тряс меня за плечи, он испугался, глаза бегали, ощупывали меня. Моё лицо было мокрое, и нос заложило. — Димк, ты жуть орал сейчас во сне! Я медленно протянул руку к горе обрывков простыней, просморкался и отёр лицо. Видение отпускало, хотя сердце и горло сжало до ноющей боли. Висок пульсировал. — Игорь, — прошептал я. — Я видел Кира. Он ушёл. Навсегда, — слёзы вновь хлынули из глаз. Я, взрослый мужик, Репей, агрессивная сволочь, бешеный пёс, рваный и битый жизнью сварщик-вахтовик, прошедший такие места, где сатана со страху обдрищется, рыдал, как маленький ребёнок. Игорь лёг мне на грудь, обнял, прижался и положил мягкую шелковистую голову на плечо. — Ничего, Дим, ничего. Всем когда-то надо побыть слабыми. Мой отчим, Костя, он спился и зарубил маму и свою дочку топором, — он выплёскивал мне на ухо свою жуткую тайну, а я рыдал и обнимал его крепко-крепко. Мы были одни в этом мире, кто мог бы пожалеть и выслушать нас. И я никогда не позволю этому миру обидеть моего любимого паренька. Никогда. Бойтесь, суки, и ройте себе могилу! Конечно, больше мы ничего не сделали в тот день. По дому, я имею в виду. Протопленный котёл не в счёт — это уж как дышать. Мы ходили в одних джинсах, ласкали друг друга, валялись на диване и рассматривали, что Игорёк там надизайнил для приморского отеля. Мы пили китайский хмельной сок из одного стакана и целовались взасос. Мир сжался до маленькой комнаты с залитыми дождём окошками. Пропала мёртвая деревня вокруг, пропал лес, заросшие бурьяном луга и маленькая тихая речка, подарившая мне первое в жизни счастье. — Вот ты крепёж поставил метр от края, — я тыкал пальцем в монитор. — А как его закручивать-то? Тут всего ничего расстояние до стены. Ох, пошлют тебе монтажники лучи поноса, Гарик! Он чесал башку, улыбался и переносил крепёжный болт на край, чтобы проще было достать ключом. Я любовался ловкими пальцами на тачпаде и планшете. Потом придумал заранее приварить гайки напротив отверстий в стальном каркасе, на котором должны висеть мозаичные панно. Проще будет вешать. И сказал, что надо сделать оправку с ушками, чтобы не обломить гипсовый край при монтаже — поднимать-то эту дуру как? А Игорь поцеловал меня в плечо и решил, что надо оправку анодировать и оставить. Отель же, поломать могут и в процессе. Так незаметно наступил вечер субботы. А впереди была ночь. И день. И не одна ночь, а много. Ночи, которые были только наши. Шиповника и Репейника. Игорька и Димона.

***

Я вспоминаю те годы, стоя посреди города Форт-Нельсон, Канада. Мне сорок лет. Игорь отошёл купить мороженое. Через год нашей совместной жизни я понял, что надо окончательно расквитаться с прошлым и уехать куда угодно, лишь бы не видеть больше тот чёртов брод и ту самую опушку леса. Сначала было Поволжье, потом Вена и вот — Форт-Нельсон. Я стою, сунув руки в карманы джинсов и запрокинув голову. Жмурюсь, как кот, ловя тёплое солнышко. Мы сегодня официально оформили наше житьё. Я работаю сварщиком, диплом подтвердить пока не выходит. Но чёрт с ним, сварные везде нужны, а уж сварщик-универсал — тем более. Игорь иллюстрирует книги на фрилансе, взялся за дизайн упаковок для молочных продуктов. Нам хорошо. Нам просто хорошо. Игорь вернётся с фирменным пакетом «Баскин-Роббинс», мы сядем в джип и поедем на нашу маленькую ферму в шестнадцати милях к югу от города. Тишина, зелёные холмы, величественные Скалистые горы на горизонте. Над Канадой, над Канадой Солнце низкое садится. Мне уснуть давно бы надо, Отчего же мне не спится? Над Канадой небо сине, Меж берёз дожди косые. Как похоже на Россию, Только всё же не Россия. Нам усталость шепчет: «Грейся» И любовь заводит шашни, Дразнит нас снежок апрельский, Манит нас уют домашний. Мне снежок как не весенний, Дом чужой — не новоселье. Как похоже на веселье, Только всё же не веселье. Над Канадой небо сине, Меж берёз дожди косые, Как похоже на Россию, Только всё же не Россия. — пел некогда усталый эмигрант Вилли Токарев. Он скучал по России. Иной раз тоска прохватывает и меня. Снится родная Чёрная Гарь, вокзал Савкино, ночной облцентр. Игорю — милый сердцу его белый Сочи. Но мы сбрасываем прошлое. Жить надо сейчас. В объятиях друг друга и друг для друга. Две маленькие души. В огромном мире.

***

А теперь, мои дорогие ридеры, я сознаюсь. В этой истории я максимально замаскировал всё. Города, посёлки, деревни. Чуть изменил местность. Одно я оставил — два имени. Кирилл и Дима. Это я привозил парню по имени Кирилл кассеты с квартирников, и когда-то мы с ним ласкали друг друга на чердаке его старого огромного дома. Диму он мне показал, когда у нас уже всё кончилось. Обычный вихрастый парнишка. Симпатичный, не спорю. Но как же они классно смотрелись вместе! Прошло тридцать пять лет, а я их помню, и слёзы наворачиваются на глаза. Я придумал Димке жизнь, которую он мог прожить, если бы не был убит вместе с Кириллом. Всем жертвам безумной ненависти людской посвящается.