Шиповник и Репейник

После завтрака Игорь лёг. Я отобрал у него пропотевшую рубаху, он притворно нахмурился и спросил, есть ли что ещё тёплое и мягонькое. Намёк был прозрачный, но я не поддался. Конечно, заманчиво было бы провести весь день в койке, тем более, что меня тянуло к нему, как к магниту. Но, во-первых, я так не могу, люди — сразу в постель. Моральное табу своего рода. Во-вторых, дело шло к девяти, а дождь расходился. — Смерь температуру, — сказал я. — Не то меня Алиса обоссыт или закусает. — Отмою и вылечу, — огрызнулся Игорь, но градусник взял, вздохнул и с видом страдальца сунул в подмышку. В качестве компенсации я бросил на постель тёплую фланелевую кофту с начёсом и приготовил «звёздочку». Пока столбик термометра полз вверх, я успел помыть посуду и протереть стол. Игорь следил за мной, сидя в постели. Он стянул мою подушку и подсунул под спину. — Тридцать семь и четыре, — сообщил он, покрутив градусник в пальцах. — Дай ноут, Дим. Я подхватил красную коробочку и подступил к дивану с видом палача, но Игорёк ловко отобрал у меня бальзам и сказал, что сам намажется. Он следил за мной, пока я подметал полы и собирал половики, чтобы тряхануть их с крыльца. — Алисе написал, — сообщил Гарик, продемонстрировав телефон-раскладушку, куда дороже, чем моя обгрызенная временем «тридцать-три-десятая». — Чё ответила? — лениво спросил я уже из-за шкафа. Одеваться надо было посерьёзней. — «Лежи лечись», — процитировал он, — «Потом расскажешь, как дрессировать бешеных псов». — Она меня совсем за урода держит, что ли? — взъярился я. Нет, бля, это уже слишком! Может, я и хам, и агрессор, но чтобы такое! Погоди, въебу типа случайно твоей французской телеге при развороте — а там хоть трава не расти! — Димк, — примирительно протянул Игорь, — уймись, плизз, а? Ну ты же сам соорудил образ угрюмого, мрачного и грубого типа. Ну так что же ты теперь-то хочешь? Прекрати, она просто шутит, Димк. Не злись, не надо. Ох, блядь. И правда. Чего это я? Нервы ни к чёрту уже. Ладно, ну их всех. Надо делать дела. Я отнёс Игорю ноут, кинул на стол груду тряпок на случай кашля и собрался во двор. Он уже натянул фланельку и поверх — свой халат. От батарей ощутимо жарило. — Димк, — он смотрел ласково и просяще. — Чего? — Наклонись, чё скажу… Я наклонился. Игорь мгновенно охватил меня за шею, резко подтянулся и поцеловал в губы. Я не стал сопротивляться. В груди вспыхнул огонь. Я упёрся коленом в край дивана, чтобы не упасть. Руки сами схватили его плечи. Не знаю, сколько это продолжалось, но когда мы расцепились, то до меня дошло — хрен я куда сегодня поеду. — Игорёк, — прошептал я, с трудом переводя дыхание, — мне надо кое-что сделать по дому. Дров притащить. — Димон, — он чуть улыбнулся. — делай что надо. Но, плизз, возвращайся побыстрей. Я уже не могу без тебя рядом, правда. Блин, как мне хотелось плюнуть на всё и продолжить целовать его. Мне хотелось ласкать это тело, хотелось… Ччччёрт, хотелось ему отдаться. Каждой клеточкой, каждой частичкой. Пусть даже они не соберутся вместе никогда. Тряс половики на крыльце, щурясь от туч песка. Потом курил, загонял машину в сарай и бегал от него к крыльцу и обратно под ливнем. Перетащил в сени две упаковки брикетов и три охапки поленьев. Двор затопило конкретно, сапоги тонули до трети голени. Ручей в овраге вздулся и грозно урчал на перекате через останки старого моста — груду слепленных меж собой кирпичей, а до самого горизонта тянулись низкие тёмно-серые тучи. Внизу через луг вытянулись два новых рукава ручья — русла ему не хватало. Этак новое проложит, прямо у проклятого брода. Серые домики на скате холма, делившего Гарь надвое, сжались и притихли под холодными струями. Вода стекала с чёрных рубероидных крыш. На металлочерепице вода не так бросалась в глаза. Тёмно-красная крыша дома Терёхиных тускло поблёскивала на самой горушке. Мне так хотелось спалить этот треклятый дом. Терёхин-старший был среди тех, кто убил Кира. Но он сам помер от инфаркта, пока я болтался по вахтам, а к его дочке какие претензии, если разобраться? Она живёт в Савкино, у неё муж такой нормальный мужик, двое детишек. Их-то за что? Мать с ними живёт, только на лето её привозят. Знает ли она про меня? Думаю — да. Косится недобро, а однажды я краем уха слышал, как она бросила дочери: «Вишь ты, Юль, бог-то его наказал»! Вот хер тебе, карга старая. Жить буду тебе назло. Бог наказал. Сама еле пердишь, таблеток куча целая, чуть что — за бок хватаешься и в сортир рысцой. Это кому ещё от боженьки прилетело.

***

Все эти привычные действия, простая работа, выбили из меня игривость и мягкость. Я снова стал стальным псом. Правда, из рук всё не валилось, а движения стали чёткими и выверенными, как в самом начале моего житья здесь. В сенях было темновато, и я щёлкнул выключателем — хотел положить «добычу» поаккуратней. Без толку — лампа осталась тусклой, как была. Тогда я сунулся в залу и тут же понял, что насос встал. За шкафом поскрипывало, щёлкало по клавишам и мурчало себе под нос рыжее чудо, даже не заметившее, что свет-то тю-тю. Да ёб твою мать. Пришлось опять шлёпать по лужам. Только не в сарай, а к кессону за ним. Сдвинув в сторону дощатую, обитую старой клеёнкой крышку, я вытянул тяжеленную канистру и шлёпнул её прямо в грязь. Пока натянул крышку обратно, спина промокла, дождь лился за ворот, стучал крупными тяжёлыми каплями по башке, начал лезть в глаза. В маленькую сарайку, где у меня стоял генератор, я вломился уже задубевшим. Отвернул крышку бака, с натугой поднял канистру и наклонил над горловиной, придерживая за мокрое склизкое донце. «Девяносто шестой» жёлтой струёй потёк в бак. Бензин остро вонял, маленькое пространство быстро пропиталось этим резким, режущим глаза ароматом. В носу свербило. Я поспешно поставил канистру, высунулся за дверь и сморкнулся в полёгшую серую траву, в мутную глинистую лужу. Сырой холод развеял бензиновую вонь, стало легче. Я оставил дверь открытой, хотя дождь и начал заливать бетонный пол. Да похрен. Главное - свет. Я вылил остатки бензина в бак, глянул уровень. Три четверти где-то. Подумал, плюнул и сходил за следующей канистрой. Из неё ушло где-то половина. Обе канистры я выставил за порог. Бензин рядом с горячим мотором оставлять — хреновая идея. Проверил масло, долил пару литров. Последним аккордом слил остатки бенза из карбюратора, затянул пробку. Щёлкнул тумблером зажигания, а вот генераторный вырубил. Заслонку воздуха вытянул на один щелчок. Холодно, хватит пока. Постоял, собираясь с силами, наклонился, поднял вверх белую пластмассовую рукоятку топливного крана, ухватился пальцами за чёрную стальную петельку и рванул на себя шнур со всей дури. Рыкнуло, стукнуло — и ничего. Опять запахло бензом. Мне пришлось повозиться минут пятнадцать, прежде чем мотор схватился и взревел, как разъярённый медведь. Кольчатый рукав, уходивший в стальную трубу на стенке, затрясся — пошёл выхлоп. Генератор вибрировал на раме, дребезжал металл, ревел двигатель. Когда звук чуть утих, я врубил сам генчик, подождал, пока вольтметр на простенке перестанет беситься, и ушёл, оставив дверь чуть приоткрытой. Из тонкой закопченной изогнутой трубы над крышей бил в сторону оврага синевато-сизый выхлоп. Ветер подхватывал его и клоками нёс над дорогой, лугом, густыми зарослями на берегу. Ветер раскачивал лес, трещали сучья. Уныние, холод, тоску нёс этот осенний ветер. Я вернулся в дом замёрзший, мокрый и грязный, как чушка. Бензом от меня несло, как от нефтебазы. Я кинул куртку на гвоздь в сенях, прислушиваясь к подвыванию за стеной. Идти обратно не хотелось, но без электроэнергии нам хана. Отопление без насоса-то не пашет! Я вломился в залу и тут же нырнул в котельную. Распахнул дверцу щитка — индикатор сети не горел. Логично, хули. Нет напруги — нет и света. Щёлкнул рубильником вниз, стабик защёлкал, как сумасшедший. Напруга набиралась минуты три, но в конечном итоге устаканилась на ста девяноста, а стаб довёл её до номинала. Загудел насос, заурчал холодильник. Я поставил бойлер на максимум, включил ещё тэн котла и пошёл переодеваться. Генератору нужна нагрузка, а то и встать может. — Дров подкинул, Дим? — спросил Игорь. — А ты, балда, и не заметил, что света нет? — по-еврейски ответил я вопросом на вопрос. — Ща подкину. Холодина, блять, на улице, шо пиздец. — Слушай, чего так бензом воняет, а? — Это от меня, Гарик. Погоди чуток. Мне помыться надо. Он хмыкнул: — У тебя движок есть, да? — Есть. «Хус». Игорь, видимо, то ли потянулся, то ли сместился — за шкафом не видно, но скрип пружин я услышал. — Интересный ты тип, Димон, — задумчиво выдал он, — что касается техники, тут ты денег не жалеешь. Шведский генчик, штатовский джип, причём натуральный джип, хороший. Бензопила у тебя тоже не нашенская, дрель вон японская… — У меня ещё мотоблок есть, дальше что? — я избавлялся от провонявшего топливом тряпья и кидал его на пол. — А то, что при всём при этом ты на одежду и на бытовые вещи ммм… — Жидюсь? — ехидно осведомился я. — Гарик, без генчика я замёрзну, без пилы буду на порубке мудохаться, как зеки в ЛИТУ, а без мотика попробуй треть гектара перекопать в одиночку! Воду с речки на огород привезти. Те же хлысты из лесу. Хотя их я больше машиной. А огород, как бы ты носик ни морщил, — хорошее подспорье. Уж поверь. Выгонит Лексеич, хоть с голодухи не помру. А холодос пашет себе и пашет. Машинка стирает и стирает. Жопа сквозь штаны не светится, куртец от ветра… — Первым делом я тебя одену. Мой парень не будет ходить, как бомж. Тут меня малость вздёрнула злоба. Я не московская кукла, чтобы на меня тряпки с лейблом натягивать. Терпеть ненавижу всех этих прилизанных, в галстучках, пиджачках типа «версаче», а на деле — самострок из деревни. Как куклу не одевай, башка всё равно пустая. Разве что из верхнего полового органа сыпет словечками, за которые в ином селе в ебальник вмажут — за матершину изощрённую примут. Болванчик в тряпках.

***

У нас тут как-то был забавный скандальчик. Одна баба в райцентре открыла даже не магаз, а «бу-у-утик», видите ли. Хотя по виду — ларёк ларьком, обвешанный всякими световыми свистоперделками. В одной из них я опознал домовый адресный знак, только надпись не «Перепихонский переулок 15», а «Хаймодерн» или как-то так. Блок от светофора, противотуманки, которые наши недогонщики любят вешать на крышу древней «жиги» по шесть в ряд. Короче, сельский гламур в полный рост и три хуя. Тётка продавала барахло под наклейками «Р. Robertino», зассывая всем уши, что Пауло Робертино — это итальянский модельер, ученик самого Версаче. Дескать, сестра её живёт в Милане, как-то зацепилась с этим Пауло, и вот они вдвоём наладили поставки в Россию. И что вы думаете? Через несколько месяцев какой-то дотошный мужик, видимо, шарящий в шмотках, опознал в моднющих и дорогущих джинсах турецкую саржу. Это слово — «саржа» — мне страшно понравилось, и я запомнил его. Короче, та ткань, которую у нас незатейливо прозвали «джинсовкой», это и есть саржа. Лучшая саржа вовсе не турецкая, а индийская. Вот и возникли у того дяди подозрения. Ну не будет итальянец подрывать себе имя дешманством. Дальше — больше. Велюр, сукно, прочие ткани на поверку тоже оказались залупедрищенских китайских фабрик. В конце концов какая-то девчонка написала в блоге, как это происходит. Она сама была швеёй на домашней фабрике в одной из деревень. Привозят рулоны ткани, две тётки их кроят по выкройкам из модных журналов, а десяток девок в амбаре по двенадцать часов стучат на машинках, создавая тем самым барахло «из самой из Талии». Хозяин же всего этого производства некий Паша — лет сорок-пятьдесят, мелкий и постоянно шуточки отпускает. Ещё левый глаз у него дёрганый. У нас не Москва, где народищу не в рот ебать сколько. Тут если не напрямую чела знаешь, то через три-четыре знакомых найдётся искомое. И этого хрюнделя нашли. Паша Рубилов, бывший закройщик ателье «Горбыта» в одном из райцентров. А хозяюшка «бутика» — его жена, Нина, которая была раньше завом этого ателье. Они, пользуясь тем, что русский человек как увидит лейбл ненашенский, так всё, мозги у него падают, организовали это дело у себя дома. Ткани закупали в другой области, наняли девчонок приезжих за семь копеек и тарелку щей — и вперёд. Вот и весь Паоло Робертини. Бабы нашенские этот ларёк по щепкам разнесли, требуя деньги взад. Милиция разгоняла. Суд был, но отделались «итальянцы» лёгким испугом за какую-то нестыковку в документах. Другое дело, что бизнес пиздой накрылся. Но, думаю, они неплохо с наших кур поимели.

***

Моего бедра коснулась рука. Хитрая тварь стояла рядом, пользуясь тем, что я смотрел в шкаф и не видел, как он подошёл. Я потянулся было за спортивками, но Игорь решительно обнял меня за пояс и развернул к себе. «Да ни хрена он не ниже», — мелькнула запоздалая мысль. — Дим, — тихо произнёс он, — ты не подумай, я не блядь. Но просто очень хочу к тебе прижаться кожей. Ты такой надёжный, что жуть. Глаза смотрели восхищённо и нежно. Так нежно, что я расплылся, как кисель по блюдцу. Я протянул руки, обнял его под его острые лопатки и притянул к себе. Когда он снял фланельку? Наши тела соприкоснулись, и я опять почуял напряжение внизу. Оно было слабым, чуть пульсирующим, но таким сладким, что до меня дошло, что и суп я сегодня сварю вряд ли. Мне не хотелось отпускать этого тощего парня никогда. Игорь прикрыл глаза и аккуратно коснулся моих губ своими, полураскрытыми. Я осторожно ответил на это прикосновение, и по телу пробежала дрожь. Мне уже ничего было не надо, лишь бы это длилось вечно. Стабик опять защёлкал — резко, как кнут. Выровнял, видимо, напругу и успокоился. Я гладил лопатки Игорька, острые, чуть подрагивающие. Кожа была нежная, бархатная. Когда мы разомкнулись, рыжик тихо предложил: — Пойдём в душ вместе. Мне тоже надо сполоснуться. Я ткнулся в его кончик носа губами и неохотно стащил руки с плеч, от которых меня тащило, как кабана на гону.