Одержимость в тенях

Я аппарировал в поместье Малфоев, чувствуя, как ее вкус все еще на моих губах. Поцелуй был нежным, долгим, ее руки на моей груди, ее дыхание, смешанное с моим. Но когда холодный воздух ночи коснулся моей кожи, жар начал нарастать. Сначала легкий, как лихорадка, но потом он усилился, разлившись по венам, как огонь. Мое тело горело, кожа покрылась испариной, а в паху все напряглось, член встал, требуя выхода. Я знал, что это - Гон. Период альфы, когда инстинкты берут верх, требуя омегу. Но это пришло внезапно, слишком рано. Из-за нее. Из-за близости с моей истинной парой. Ее запах — лаванды, пергамента, сладости — все еще был со мной, пропитав одежду, кожу, разум. Я сжал зубы, входя в дом, стараясь не думать о том, как хотел сорвать с нее мантию прямо в кабинете, прижать к столу, войти в нее грубо, заставить стонать мое имя. Отец был в гостиной, но я пробормотал что-то о работе и ушел в свою комнату. Жар нарастал, член пульсировал, и я знал, что не смогу быть на работе. Неделя. Минимум. Я сел за стол, взял пергамент и написал короткое письмо, стараясь, чтобы рука не дрожала. "Гермиона, Меня не будет неделю. Не беспокойся. Скоро вернусь. Драко" Я отправил сову, чувствуя, как жар усиливается. Член стоял, твердый, как камень, и я не выдержал. Я направился в ванную, срывая с себя одежду. Горячая вода хлынула, но не помогла. Я стоял под струей, вода стекала по телу, но жар не уходил. Моя рука скользнула вниз, обхватив член, и я начал ласкать себя, грубо, резко. Я представлял ее — Гермиону, обнаженную, на коленях перед мной, ее губы вокруг меня, ее стоны, когда я толкаюсь глубже. Я дрочил быстрее, кулак сжимался, боль смешивалась с удовольствием, но напряжение не спадало. Гон был болезненным, как никогда — из-за нее, из-за близости с истинной омегой. Я хотел ее, хотел войти в нее жестко, мучить ее удовольствием, заставить кричать, пока она не сломается подо мной. Я кончил с рычанием, сперма смешалась с водой, но облегчение было кратким. Член снова встал, и я выругался, опираясь на стену. Это будет адская неделя. Я вышел из душа, завернулся в полотенце, но жар не унимался. Я мечтал о ней — о ее теле, прижатом ко мне, ее ногах, обвитых вокруг моей талии, ее стонах, когда я вхожу в нее снова и снова, грубо, без остановки. Я хотел ласкать ее, мучить соски языком, входить пальцами, пока она не умоляет о большем. Но она не была здесь, и это сводило с ума. Я выпил зелье — сильное снотворное, чтобы отключиться, — и рухнул на кровать. Сон пришел крепкий, полный ее образов, ее запаха, ее стонов. Утро встретило меня шумом совы у окна. Я открыл глаза, тело все еще горело, член стоял, пульсируя от жара гона. Сова стучала клювом, и я взял письмо, узнав ее почерк. Гермиона. "Драко, Твое письмо меня обеспокоило. Ты в порядке? Что случилось? Пиши мне каждый день, пожалуйста. Я буду ждать твоих писем. Будь осторожен. Гермиона" Я улыбнулся, несмотря на боль. Она переживала. За меня. Это было как бальзам. Я представил ее — пишущую письмо, ее пальцы на пергаменте, ее губы, закушенные от беспокойства. Я хотел ее здесь, чтобы показать, как она нужна мне. Жестко трахнуть ее, заставить стонать, мучить оргазмами, пока она не забудет свое имя. Но в письме я был нежен, как обещал сам себе. "Гермиона, У меня все в порядке. Просто... личные дела. Буду писать тебе каждый день, обещаю. Спасибо за заботу. Драко" Я отправил сову, и жар накатил снова. Член стоял, требуя, и я сдался. Сел на кровать, обхватил его рукой и начал дрочить — медленно сначала, представляя ее губы вокруг меня, ее язык, ее стоны. Потом быстрее, грубее, кулак сжимался, боль смешивалась с удовольствием. Я мечтал о ней — о ее теле, прижатом к стене, моих руках на ее бедрах, входе в нее резко, толчках, которые заставляют ее кричать. Я хотел мучить ее — ласкать клитор, пока она не кончит, входить пальцами, пока она не умоляет о члене. Я кончил, рыча ее имя, сперма на простынях, но жар не ушел. Гон был болезненным, как пытка, из-за нее, из-за близости с истинной парой. Я знал, что это из-за поцелуя — он разжег все. Вся неделя прошла в тумане жара. Я ласкал себя снова и снова, дрочил до боли в руке, представляя ее — ее стоны, ее тело, ее запах. Я хотел войти в нее жестко, мучить ее удовольствием, заставить кончать, пока она не сломается. Но письма были нежными. Каждый день сова приносила ее слова — она переживала, спрашивала о здоровье, рассказывала о работе. Я отвечал мягко, спрашивал о ее дне, говорил, как скучаю по нашим разговорам. "Ты в моих мыслях", — писал я, не упоминая, как в моих фантазиях она на коленях, ее губы вокруг меня. К концу недели жар спал, но ее письма были как якорь. Она писала каждый день, как обещала, и я знал — она моя. Скоро я вернусь, и возьму то, что хочу.