Вкус прошлого

***

Воздух пах солью, смолой и чем-то ещё — свободой, может быть. Он снова стоял на том берегу. Сырые доски под ногами, серое небо, тусклый блеск воды. На реке покачивались ладьи, и каждый парус казался живым существом, ждущим, когда его отпустят в путь. Свят стоял чуть дальше, уже в доспехе, застёгивая ремни. Сухие, точные движения — будто хотел убедить самого себя, что это не бегство, а долг. — Ты ведь знал, что не вернёшься, — сказал тогда Киев, тихо, чтобы никто не услышал. Новгород обернулся, и в глазах его был тот же свет, что и сейчас — усталый, но упрямый. — Знал. Но не мог иначе. — Ты всегда всё делаешь "иначе", — Дима усмехнулся, но губы дрожали. — Даже когда это ломает всё вокруг. Свят тогда подошёл ближе, почти вплотную. — Может, я просто не умею иначе. Он хотел что-то сказать — остановить, удержать, хотя бы прикоснуться. Но вокруг уже суетились дружинники, звенели кольчуги, и момент ускользнул, как песок между пальцев. Когда ладьи отошли от берега, ветер поднялся. Киев стоял, пока фигуры не растворились в тумане, пока не стало ясно, что всё — поздно.

***

Накануне всё было тише. Тот вечер будто замедлил дыхание — даже кони перестали ржать в стойлах, даже стража на стене говорила вполголоса. Снег на дворе слипался в грязь, пахло дымом и медью. Киев вернулся поздно, усталый, раздражённый, с губами, обветренными до крови. В избе было тепло, в углу трещала щепа. Свят сидел за столом, точил нож, не поднимая взгляда. — Ты опять собираешься идти, — сказал Киев, хотя это уже не было вопросом. — Да, — коротко ответил тот. — И даже не сказал мне. — Что бы изменилось, если бы сказал? Киев резко бросил на стол перчатки. — Изменилось бы всё! Я бы хотя бы знал! — Ты и так знаешь, — Свят наконец посмотрел на него. Глаза — усталые, но не холодные. — Это война, Дима. Не пир. — Война, — с горькой усмешкой повторил Киев. — Ты говоришь о войне, будто она тебе жена. Может, и правда так? Свят чуть приподнял бровь, отложил нож. — Лучше война, чем трусость. — Или, может, чем честность? — выдохнул тот. Повисла тишина. Оба знали, о чём речь. Свят встал, подошёл к окну, откинул засов. Ночь была плотная, влажная, пахла рекой. — Мы с тобой — люди разных дорог, Дима. Я иду туда, куда должен. — А я? — спросил Киев тихо. — Я для тебя кто? Свят долго молчал. — Тот, кого я не могу взять с собой. — Не можешь… или не хочешь? Тишина снова. Только где-то в углу потрескивала смола. — Если бы ты пошёл со мной, — медленно произнёс Свят, — ты погиб бы. Киев усмехнулся, устало, горько. — А здесь я что, живу? Ты уедешь, а я останусь считать дни, пока не узнаю, что тебя нет. Или что ты вернулся и уже не мой. Свят обернулся. Взгляд — прямой, тяжёлый. — Я никогда не был «твоим». Эти слова ударили сильнее, чем любой меч. Киев вздрогнул, будто от пощёчины. — Лжёшь, — выдохнул он. — И сам знаешь. Новгород не ответил. Он прошёл мимо, взял со стола плащ, начал завязывать ремень. — Завтра рассвет рано. Нужно идти. Киев шагнул вперёд, схватил его за руку. — Не смей. Не уходи вот так. Не после всего. Свят не двинулся. Только дыхание стало чаще. — После всего, Дима, как раз вот так и уходят. — Я хотя бы живу по совести.— тихо сказал он. — По совести? — Киев усмехнулся, шагнул ближе. — По совести ты сейчас должен был остаться. Или хотя бы сказать, зачем уезжаешь. Новгород отвёл взгляд. — Потому что если останусь — всё закончится. Для нас обоих. — А если уедешь — не закончится? — Тогда будет шанс. Что ты забудешь. — Я не забуду, — резко сказал Киев. — Никогда. — Вот именно, — ответил Свят. — А я не вынесу, если ты будешь помнить. Он разжал руку и вышел. Просто. Без громких шагов, без взгляда назад. Киев не спал. Ночь прошла между стенами, полными шорохов, и дыханием, которое некуда было деть. Он сидел на пороге, слушал, как внизу, у воды, готовят ладьи: стучат молотками, натягивают паруса, зовут дружинников. В каждом звуке было прощание. К утру он спустился к реке. Лёгкий туман стлался по воде, в воздухе висел холод. Свят стоял у ладьи, уже в кольчуге, с мечом за поясом. Увидел его — и замер. Они смотрели друг на друга молча. Всё, что можно было сказать, уже было сказано. Киев подошёл ближе, остановился. — Если бы я попросил — остался бы? Свят не ответил. Только шагнул вперёд и на секунду коснулся его плеча — почти невидимо. — Не проси, — сказал он. — Я всё равно не смогу. Киев кивнул, чувствуя, как подступает тошнота — не от слабости, а от понимания. Свят задержал взгляд — и ушёл. Когда вода под ладьями зашумела, Киев стоял на том же месте. Ветер бил в лицо, поднимал брызги. Серое небо, тяжёлое, как камень. Он смотрел, пока ладьи не стали точками, пока последние всплески вёсел не растворились. А потом сел прямо на землю. Не плакал. Не мог. Просто сидел, слушая, как волны шепчут что-то на старом языке, который никто уже не помнит. Вечером пошёл снег. Мелкий, почти прозрачный. Он вернулся в пустую избу. На столе осталась деревянная чашка — Свят пил из неё накануне. Пальцы дрогнули, когда он дотронулся до неё. — Не вынесешь, если я буду помнить… — прошептал он. — А я всё равно запомню. Он зажёг лучину и сел у стены. В темноте, среди запаха дыма и старого дерева, впервые позволил себе тишину. Не скорбь — просто тишину. Весна пришла поздно. Когда растаял снег и река снова пошла, Киев часто выходил к берегу. Смотрел на горизонт — туда, где когда-то исчезли ладьи. Он уже не злился. Только чувствовал пустоту, похожую на привычку. Дружинники говорили: «Новгородцы вернулись. Свят жив». Он слушал — и кивал. Но не пошёл навстречу. Потому что между ними теперь было не расстояние — время. То самое, что нельзя пройти пешком и не переплыть ни на одной ладье. И всё же каждый раз, когда ветер приносил запах смолы, сердце сжималось. Память — не враг и не утешение. Просто след. Он знал: так будет всегда.