Отклонений нет. Просто дураки

Жакуй перевидал достаточно прекрасных знатных дам, но, естественно, жевал под нос оскорбления, а иногда желал смерти, потому что те только изредка кидали ему полу-обглоданные кости на трапезах и предлагали порой Годфруа его высечь, даже когда не было вины. В юные годы ему было обидно, но потом притерлось. Он стал их даже искренне бояться. Подумывал найти себе невесту когда-нибудь, когда его граф закончит свои подвиги во славу короля. Жанет же с маху подкупила Жакуя тем, что на замечание о своей внешности даже не скривилась, просто брякнув со смешком, что он сам мешок с соплями. — Я управляю повозкой! Я управляю повозкой! — как обычно громко веселится Пройдоха, прижимаясь к своей веселящейся тихо пассии, с которой сговорился, когда решил с ней поделиться своим сокровищем, отобранным у герцога. Жанет никогда не называла его дураком или мужланом, как другие увиденные им женщины. Никогда не интересовалась, что у него с головой. Она всегда разрешала ему тянуть руки ко всему, что он видит, спокойно занимаясь своими делами. Ей плевать на сословия, потому что здесь их нет. И на Жакара, который не признает Пройдоху своим предком. Ничего не замечала про его обноски и поддерживала каждую выходку, считая ее не глупой, а забавной. С ней легко. Никакого отвращения из-за запаха, никаких вопросов по поводу того, что все слишком быстро. Оба просто мужчина и женщина, которые хотят прожигать свою жизнь на полную. А прожигать ее интереснее в хорошей, желательно отбитой компании. Как хорошо, что в двадцатом веке нет синьоров и вассалов. Остались ученые, напоминающие колдунов, но их мудрость Жакую не нужна. Мир двадцатого века привлекателен именно тем, что в нем не нужно быть ни мудрым, ни умным, чтобы стоять на верхушке жизни. Жакуй не сказал бы, что влюблен. Ему и в своем веке этому наваждению было некогда предаваться, потому что всегда нужно подносить сбрую, то подводить коня графу. Но Жанет нравится ему тем, что показывает этот странный, изменившийся мир, не задавая лишних вопросов. Задает их он, просто потому, что не понимает некоторых слов. И редко вызывает у своей легкомысленной невесты удивление, которая не брезгует с ним сюсюкать время от времени, выражая некоторую степень доверия. Обоим совершенно неинтересно, откуда каждый из них пришел и куда идет. Жанет давно сбежала от обязанностей жизни в обществе, когда в юности стала хиппи, в последствии разочаровавшись в них из-за того, что помимо вечеринок с парнями, напоминающими лицом Иисуса, те иногда планировали какие-то пикеты, которые ей не были понятны. В понимании Саркле мир менять не надо, а нужно в нем устроиться в месте потеплее. Ее пустые мечты о славе как певицы растворились в мозгу, когда она увидела брюлики своего Жакуя. Если есть деньги, она посчитала, можно отодвинуть на второй план любую потребность в гигиене и здравом смысле, можно прожигать жизнь дальше, ни о чем не думая наперед. И даже если ее Жакуй вдруг, как все мужчины, захочет большего от либо от нее, либо от своих денег, она просто с ним разведется, сказав, что им не по пути. Он забавный парень, но жертвовать собой ради него она не намерена. Двадцатый век Жакую нравится всем, он не разделяет мнения своего господина. Жакуй не умен вовсе, посторонним он даже в своем веке казался бесноватым. Но даже для него Жанет символизирует эту эпоху лучше, чем кто-либо. И она кажется ему достойной, равной ему женщиной, возможно, он заведет с ней потомство, потому что в его понимании — это неизбежно. Если бы Саркле хоть раз оказалась в Средневековье, о котором Пройдоха так ничего не узнал, то поняла бы, что тот свою эпоху характеризует еще лучше. И Жакую, и Жанет всегда было скучно, когда кто-то пытался выразить мудрость одним емким словом, потому что те не собирались копить ее для своих потомков. Пусть каждый, даже уже появившийся до их встречи и не подозревающий о родстве, разбирается сам, как жить дальше. Жанет считает, что не готова к ответственности, а Пройдоха даже не знает такого слова. Они считают, что все прожгут вместе, смотря друг на друга с огоньками в глазах, говорящих одно — им просто так удобно. Их страсть, выражаемая грязно и плотски в отдельные моменты, — это не просто желание взять свое после грубых ухаживаний и ответов на них, а страсть прежде всего к неотягощенной ничем жизни.