Слишком поздно

POV: Sonic Мы шли по пыльной, утоптанной грунтовой дороге, ведущей за город, туда, где бетон и асфальт сдавались под натиском зелени и диких цветов. Воздух был густым и сладким, пахнущим нагретой землёй, мёдом и пыльцой. Тишина, висевшая между нами, была не неловкой, не тягостной, а... насыщенной, густой, как самый дорогой мёд, в котором тонули все ненужные слова. Каждый звук в этой тишине казался оглушительно громким и важным: навязчивый, дотошный щебет невидимых птиц где-то в кустах, терпкий, шелковистый шелест высокой травы под нашими ногами, наше почти синхронизированное дыхание — её чуть учащённое, моё сбивчивое. Я всё никак не мог отвести от неё взгляд, украдкой наблюдая, как солнечные лучи играют в её розовых иглах, делая их похожими на сотни крошечных, переливающихся на свету кристаллов, а тот самый дерзкий красный ободок в её волосах выглядел как единственная капля спелой, сочной клубники на фоне всего этого летнего безумия. «Боже, она и правда... красивая. Не просто симпатичная, а по-настоящему прекрасная. Как же я мог быть таким слепым, таким самоуверенным идиотом, чтобы не замечать этого все эти годы?» — эта навязчивая, ослепляющая мысль билась в висках ровным, настойчивым ритмом, совпадая с бешеным, глухим стуком моего собственного сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Эми шла чуть впереди, слегка наклонив голову, с детским, неподдельным интересом рассматривая каждый полевой цветок, каждую травинку. Она казалась спокойной, умиротворённой, но я заметил, как её пальцы нервно, с какой-то лихорадочной, сдерживаемой энергией теребят и скручивают край джинсовой куртки, выдавая внутреннее напряжение. — Эй, смотри! — она внезапно оживилась, остановившись и указывая на обочину, где меж колосьев пшеницы алели яркие, словно капли крови, пятна. — Первые маки! Уже распустились! Совсем ещё маленькие. Она сделала несколько лёгких, порывистых шагов в сторону поля и присела на корточки, аккуратно, с почтительной нежностью проводя ладонью по алым, бархатистым, невероятно нежным лепесткам. Солнечный свет падал на её лицо, подсвечивая мелкие золотистые веснушки на носу, и в её широко распахнутых, сияющих изумрудных глазах отражалось всё бескрайнее летнее небо с плывущими по нему причудливыми облаками. — Правда же, красиво? — она обернулась ко мне через плечо, и на её лице расцвела такая же яркая, солнечная, беззаботная улыбка, как на тех старых, пожелтевших от времени фотографиях в её гостиной. Та улыбка, что когда-то была для меня привычным фоном, а теперь казалась бесценным сокровищем. Что-то внутри меня дрогнуло, надломилось и потекло тёплым, щемящим и болезненным потоком. Я подошёл ближе, чувствуя, как огромный, колючий комок подкатывает к самому горлу, мешая дышать, сдавливая голосовые связки. —Да, — мой голос прозвучал низко и хриплее, чем я ожидал, словла меня песком натерли. — Очень. Красиво. Я не мог больше это терпеть. Все эти долгие дни самоанализа, вся эта накопившаяся, как вода за плотиной, боль, тревога, это новое, непонятное и всепоглощающее чувство, которое разрывало меня изнутри на части... Всё это требовало выхода, требовало слова, которого я так боялся всю свою жизнь. — Эймс, — я начал, сам не зная, что скажу дальше, куда заведёт меня эта спонтанная, неконтролируемая исповедь. Мои ладони внезапно покрылись липкой, холодной испариной, и я сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Мне нужно... я хочу кое-что сказать. Очень важное. Она выпрямилась, смотря на меня с лёгким удивлением и настороженностью, похожей на ту, что бывает у диких животных, готовых в любой момент сорваться с места. В глубине её взгляда мелькнула знакомая тень старой, незаживающей боли, и моё сердце сжалось от внезапного, острого укола стыда, такого сильного, что я чуть не отступил назад. — Я... — я запустил руку в собственные иглы, с трудом отводя взгляд на далёкий, размытый горизонт, где небо сливалось с землёй. Просто сказать «прости» было бы слишком мало, слишком банально и ничтожно. Это слово не отражало и десятой доли того хаоса, что бушевал у меня внутри. — Я вёл себя как последний, бестолковый, самовлюблённый придурок. Все эти долгие годы. Я был слеп, глуп, эгоистичен и... по-настоящему жесток по отношению к тебе. Не физически, нет... но словами, безразличием, постоянным отстранением. Это тоже ранит. Порой сильнее кулака. Она молчала, не перебивая, и это её молчание, полное напряжённого ожидания и невысказанных вопросов, было в тысячу раз хуше любых самых горьких упрёков и обвинений. — Я так привык, что ты всегда там, — я с трудом подбирал слова, чувствуя себя неловко, уязвимо и по-детски беспомощно, как мальчишка, впервые признающийся в чём-то по-настоящему важном. — Как воздух, как солнце за тучами. Не думал, не допускал и мысли, что его может вдруг не стать. Что ты можешь устать, можешь сломаться, можешь... уйти. А когда ты... перестала бегать за мной... когда ты исчезла из моего поля зрения, из моей жизни... я... — я сглотнул горький, противный комок, вставший в горле. — Мне стало по-настоящему, до паники, до тошноты страшно. И безумно, до физической, осязаемой боли одиноко. Как будто у меня отняли часть самого себя, а я даже не заметил, когда она стала так важна. Я рискнул посмотреть на неё прямо, заглянуть в эти зелёные, полные слёз глаза. Она стояла, обняв себя за плечи, как будто внезапно замёрзла, и внимательно, не отрываясь, слушала, а по её щекам, по самым краешкам, медленно, против воли, катились тяжёлые, беззвучные, обжигающие слёзы, оставляя на коже мокрые дорожки. — Я не прошу прощения. Потому что мои слова сейчас ничего не стоят, они просто пустой звук на фоне всего, что было, всех этих лет боли, которые я тебе причинил. Но я хочу, чтобы ты знала... — я сделал шаг вперёд, сократив расстояние между нами, и на этот раз это был самый сложный, самый головокружительный прыжок в моей жизни, гораздо страшнее, чем любое сражение с Роботником или Металлом. — Ты — самая сильная, самая упрямая, самая преданная и самая удивительная девушка, которую я когда-либо встречал. И тот невероятный факт, что ты всё ещё терпишь меня рядом, после всего, что я натворил... это настоящее, чистое чудо. Моё личное, самое большое чудо. Эми закрыла глаза, и её плечи слегка, почти незаметно задрожали, выдав внутреннюю бурю. —Соник... — её голос дрогнул, сорвался на сдавленный, разбитый шёпот. — Прекрати, пожалуйста. Не надо... не надо сейчас. Я... я не выдержу, если это окажется ещё одной твоей мимолётной шуткой, очередной игрой, чтобы потом снова исчезнуть на полгода. Я больше не могу в это играть. — Это не шутка! — в моём голосе прозвучала отчаянная, почти животная мольба, такая искренняя, что я сам от себя не ожидал. — Я ни разу в жизни не был так чертовски серьёзен, клянусь своими кольцами, своей скоростью, всем, что у меня есть! Я... Я не знаю, что со мной происходит. Когда ты ушла тогда с того праздника, у меня впервые в жизни по-настоящему, физически заболело сердце. Не фигурально, а по-настоящему, вот здесь! — я ткнул себя в грудь, в самое сердце. — А когда тот урод ударил тебя... — я невольно сжал кулаки, снова чувствуя слепой, холодный прилив ярости и беспомощности при одном этом воспоминании. — Я бы разнесёл весь этот бар в пыль, превратил бы его в груду щебня, если бы тебе хоть что-то угрожало. Я... Я не могу тебя потерять, Эймс. Просто не могу. Это выше моих сил. Ты стала... мне нужна. Наступила звенящая, абсолютная тишина, нарушаемая только ленивым, монотонным жужжанием пчелы, кружившей где-то в ближайшем кусте цветущего шиповника. Она медленно, будто боясь спугнуть это хрупкое мгновение, открыла глаза, и в них было столько накопленной боли, неуверенной надежды, страха и беззащитной нежности, что у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах. — Я тоже, — прошептала она так тихо, что я скорее угадал по движению губ, чем услышал. — Не могу тебя потерять. Даже после всего этого. Даже сейчас. Вот какая я дура. Безнадёжная, наивная дура. Она сделала маленький, неуверенный шаг навстречу, потом ещё один, словно двигаясь по тонкому, хрустальному льду, который в любой момент мог треснуть. Теперь нас разделяли считанные сантиметры. Я чувствовал исходящее от неё тепло, лёгкий, сладковатый запах клубники от её шампуня и тонкий, едва уловимый цветочный аромат духов, смешанный с запахом полевых трав. — Я так устала бегать за тобой, Соник, — она подняла на меня влажные от слёз глаза, и в них читалась вся вселенная усталости — от надежд, разочарований, бесконечного ожидания. — И я так, до изнеможения, до боли в ногах устала убегать от тебя. Я не знаю, что нам делать. Куда нам теперь идти. Как нам быть. — Может... — я осторожно, как самую хрупкую, невесомую хрустальную вазу, взял её маленькую, холодную руку в свою. Её пальцы дрогнули, но она не отняла ладонь, позволив ей лежать в моей, доверяя мне в этот миг самое ценное — свою уязвимость. — Может, нам просто... остановиться? Хотя бы на сегодня. Прямо здесь. Просто быть. Никуда не бежать. Я больше не думал, не анализировал, не боялся последствий и оценок. Я просто действовал, повинуясь тому самому «щенячьему восторгу», той спонтанности и жажде жизни, которая когда-то так бесила и раздражала меня в ней. Я потянул её за собой, намеренно потеряв равновесие, и повалился в высокую, прохладную, шелковистую траву, увлекая её за собой в это зелёное, пахнущее летом море. Эми взвизгнула от неожиданности, коротко и звонко, и тут же рассмеялась, тем самым старым, заливистым, искренним смехом, который я слышал на тех самых фотографиях из её счастливого, беззаботного прошлого. —Соник! Идиот! Я же в белом! Всё испачкается, и от травы потом не отстирается! — Ничего страшного! — я раскинул руки в стороны, чувствуя, как колючие стебли щекочут шею, и смотрел на медленно проплывающие в синеве облака, чувствуя, как камень за камнем падает с моей души, оставляя после себя невероятную, головокружительную лёгкость и ощущение свободы, какой я не чувствовал даже на самых быстрых своих забегах. — Просто полежим. Как в детстве. Помнишь, мы тогда с Тейлзом и тебя брали с собой на пикник на холмы, а ты всё время норовила накормить меня своими фирменными бутербродами с одуванчиками и какой-то розовой дрянью? — Они были вкусные! — она фыркнула, но с неожиданной грацией устроилась рядом, подложив сцепленные руки под голову. — Это ты тогда был невыносимым привередой и брезговал, а потом всё равно съел три штуки, когда думал, что я не вижу! — Наверное, — я широко, по-дурацки, по-счастливому ухмыльнулся, чувствуя, как многолетнее напряжение наконец-то отпускает свои тиски. — Наверное, я всегда был идиотом. Мы замолчали, глядя в бескрайнее, синее-синее, бесконечно глубокое небо. Её мизинец случайно, по-дружески, почти невзначай коснулся моего. Я накрыл её маленькую, тёплую, доверчивую ладонь своей. Она не отодвинулась, не сделала вид, что это случайность, не отвергла этого жеста. Её пальцы медленно, неуверенно, почти вопросительно переплелись с моими, и это простое, немое прикосновение оказалось громче любых слов, клятв и обещаний. Оно говорило о доверии, о прощении, о шаткой, но такой желанной надежде. И в тот самый момент, под бескрайним куполом неба, в самом сердце благоухающего, поющего травами моря цветов, под её тихий, счастливый, предательски счастливый вздох, я наконец-то, по-настоящему перестал бежать. Я просто был. И это было страшнее и прекраснее любой скорости.