Слишком поздно

POV: Sonic Проснулся я на удивление рано, до будильника, до первых птиц за окном. Первые лучи солнца, ещё робкие и несмелые, уже пробивались сквозь щели в шторах, окрашивая комнату в нежные, пастельные персиковые тона и выхватывая из полумглы знакомые очертания: комод, зеркало, силуэты книг на полке. Сон мой был непривычно глубоким и спокойным, безмятежным, хотя я спал на полу, в том самом импровизированном гнезде из одеял и подушек, которое с такой заботой соорудила Эми. Наверное, сказалась сама непривычная, почти интимная обстановка и то самое, глубокое осознание того, что я не один, что за стенкой дышит кто-то близкий. До этого мне никогда, совсем никогда не доводилось вот так, просто ночевать в доме у девушки, тем более у Эми. Это было... странно. Неловко. Но приятно-странно, как тёплый свитер не по размеру. Я осторожно, чтобы не скрипнуло ни одно полу, приподнялся на локте, стараясь не шуметь, и замер, посмотрев на неё. Эми всё ещё спала, повернувшись ко мне лицом, уткнувшись носом в подушку. Её розовые иглы растрепались по белому наволочке причудливым, красивым ореолом, а губы были слегка приоткрыты, и сквозь них едва слышно сипело ровное, сонное дыхание. Я замер, наблюдая, как её грудная клетка ровно и плавно поднимается и опускается в такт этому дыханию. Её носик время от времени смешно, по-заячьи подёргивался, словно она о чём-то увлечённо и динамично дремала. Я не мог отвести взгляд. Она казалась такой... беззащитной. Смотря на неё, на её абсолютно безмятежное, разглаженное сном лицо, я почувствовал, как у меня глубоко в груди стало тепло-тепло и как-то по-особенному щемяще, как будто кто-то сжал сердце в кулак, но не больно, а скорее... трепетно. Таким я её почти никогда не видел — без её обычной, гиперактивной, взрывной энергии, без навязчивых, но таких искренних признаний, без того здоровенного молоточка Piko Piko, который она, кажется, даже в душ порой таскала с собой. Просто... маленькая, хрупкая, уязвимая девочка. И чертовски, до умопомрачения милая. В голове сами собой пронеслись обрывки вчерашнего разговора, её звонкий смех, её слёзы от боли, её тихая, почти молящая просьба не уходить... И этот странный, непонятный, нарастающий с каждым днём трепет в груди, который я начал чувствовать всякий раз, когда думал о ней или видел её в последнее время. «Так, Соник, хватит глазеть, как последний придурок, — сурово отчитал я себя мысленно, заставляя отвести взгляд. — Это уже попахивает серьёзным нарушением личных границ и вообще не очень красиво». Решив, что наглеть и нарушать её покой больше не стоит, я с величайшей, почти шпионской осторожностью поднялся с пола, стараясь не издать ни единого звука, аккуратно, почти с нежностью собрал своё импровизированное ложе и на цыпочках, крадучись, как кот, вышел из комнаты, притворив дверь. Спустившись на кухню, я первым делом решил заняться кофе. С этим, правда, возникли некоторые непредвиденные сложности. Я бывал у Эми сотни раз, заскакивал на огонёк, прятался от Роботника, но никогда до этого не интересовался, где что у неё на кухне лежит. Открывая шкафчики один за другим, я находил бесчисленные изящные банки с чаем, пачки печенья, красивые, расписные кружки, но заветную банку с кофе — никак. Это было похоже на самый сложный квест от Доктора Эггмана. «Где логика, Эймс? — ворчал я про себя, заглядывая в шкафчик со специями, где пахло орегано и чем-то острым. — Кто в здравом уме хранит кофе рядом с паприкой и куркумой?» Наконец, мои настойчивые поиски увенчались успехом — на дальней, пыльной полке я обнаружил жестяную, стильную банку с ароматными зёрнами. Мне внезапно захотелось сделать всё по-настоящему, не просто растворимый порошок залить кипятком, а что-то... особенное. Я нашёл на полке небольшую, блестящую, медную турку и решил рискнуть. Ни разу в жизни не готовил кофе таким образом. Процесс оказался почти медитативным, успокаивающим нервы. Я отмерил ложку зёрен, высыпал их в мельницу и приняся неспешно крутить ручку. Кухня мгновенно наполнилась божественным, густым, пьянящим ароматом свежемолотого кофе. Этот запах будил и бодрил лучше любого будильника. Я аккуратно пересыпал молотый порошок в турку, добавил пару ложек сахара — Эми любит послаще — и залил холодной, чистой водой. Поставил на самый медленный огонь и стал ждать, заворожённо наблюдая, как на поверхности начинают появляться первые пузырьки, как образуется плотная, ароматная, коричневая пенка. Я поймал себя на том, что стараюсь изо всех сил, будто от этого зависит исход решающей битвы с Доктором Эггманом. Всё должно было быть идеально. Для неё. Готовилось это чудо минуты пять. Я снял турку с огня именно в тот момент, когда пенка вот-вот должна была убежать, как советовали многочисленные кулинарные шоу, которые я случайно видел по телевизору у Тейлза. Перелил густой, тёмный, обжигающе ароматный напиток в большую, её любимую кружку с рисунком клубники. Первый глоток обжёг язык, но это того стоило. На вкус это было просто восхитительно — крепко, насыщенно, с приятной горчинкой и сладким послевкусием. Гораздо лучше, чем мой обычный, бездушный фастфудный растворимый кофе из автомата. С кружкой в руках я решил совершить небольшую, несанкционированную экскурсию по дому. Тихий утренний свет наполнял комнаты уютом, покоем и каким-то особым, лимонным теплом. И повсюду — она. Её дух, её характер, её жизнь. На полках, на стенах стояли и висели рамки с фотографиями. Я останавливался у каждой, как заворожённый. Вот она, совсем маленькая, с огромным, почти с неё ростом, молоточком пикопико и с бантами в иголках. Вот — с подругами, Крим и Руж, все они безудержно смеются, обнявшись, на каком-то пикнике. Вот — на каком-то нашем общем празднике, с огромным тортом в руках и размазанным по щеке кремом, а я у неё на заднем плане корчу рожу. На всех этих снимках она выглядела такой... сияющей. Искренней. Абсолютно счастливой. Её улыбка буквально освещала собой весь кадр. И впервые за все эти долгие годы я по-настоящему задумался, и по моей спине пробежал холодок осознания. Как же я мог быть таким слепым, таким самоуверенным идиотом? Как я мог не замечать всей этой красоты? Не внешней — с ней-то как раз всё всегда было более чем в порядке, — а внутренней. Этой безудержной, всепоглощающей жизнерадостности, этой верности, этой невероятной силы духа, которая заставляла её снова и снова вставать после каждого моего грубого или мягкого отказа. Я всегда был слишком занят собой, своими скоростными забегами, своим эгоистичным страхом быть привязанным, быть как отец, чтобы разглядеть то настоящее, чистое золото, что всё это время было прямо перед моим носом. А она всегда была там. Всегда. Ждала. Допив кофе до дна, я снова, уже на цыпочках, поднялся наверх. Дверь в её комнату была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было заглянуть. Я заглянул внутрь — она всё ещё спала, лишь слегка поменяв позу, подтянув колени к груди. Мне снова, с непреодолимой силой захотелось просто постоять и посмотреть на неё, впитать этот мирный момент. Я присел на стул возле кровати, тот самый, на котором сидел вчера, и продолжил своё немое наблюдение. В полной тишине комнаты было слышно лишь её ровное, безмятежное дыхание и бешеный, предательски громкий стук моего собственного сердца. Я ждал, когда она проснётся, и ловил себя на мысли, что мне совсем не терпится увидеть её сонные глаза, услышать её утренний, хрипловатый голос. Это было новое, пугающее и очень тревожное чувство. --- Сам того не заметив, я, видимо, снова уснул, сидя на стуле, разбуженный наконец лучами солнца в лицо и лёгким шорохом. Я открыл глаза и увидел, что кровать пуста, застелена, а на полу не было и следов моего ночного лежбища — она уже всё бесшумно убрала. Почему-то внутри всё неприятно сжалось от лёгкой, детской обиды и досады. Почему она меня не разбудила? Мне почему-то ужасно, до боли хотелось, чтобы это особенное, хрупкое утро не заканчивалось, чтобы этот почти что семейный, такой тёплый миг продлился подольше. Я спустился вниз и нашёл её в гостиной. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, закутавшись в плед, и смотрела в окно на просыпающийся город, словно о чём-то глубоко и серьёзно размышляя. — Доброе утро, — произнёс я, подходя к ней сзади, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она обернулась, и на её лице мелькнула лёгкая, сонная улыбка, но какая-то отстранённая, задумчивая. —Доброе. — Почему не разбудила? — не удержался я, и в моём вопросе прозвучала та самая, невысказанная обида. — Ты так хорошо и спокойно спал, сидя, — она пожала плечами, снова глядя в окно, на летящие в небе облака. — Даже посапывал тихонько. Так мило. Не хотелось будить. Пусть спит. «Посапывал? О ужас, конец карьеры», — мелькнуло у меня в голове. Я почувствовал, как уши начинают предательски нагреваться и краснеть. —Понятно, — пробормотал я, смущённо отводя взгляд и изучая узор на ковре. Я встал со стула, закинул руки за голову и хорошенько, с хрустом потянулся, чувствуя, как затекли все мышцы. —Ну так что, какие планы на день, командир? — спросил я, пытаясь вернуть в голос привычную лёгкость и беззаботность, но получилось не очень убедительно. — Никакие, — она наконец повернулась ко мне полностью, и её взгляд стал яснее. — Сидеть, отдыхать, наслаждаться заслуженным покоем. Кстати, посмотри, — она приподняла край своей мягкой футболки, демонстрируя живот. — Синяк уже почти совсем сошёл. Спасибо тебе ещё раз. Ты был прав насчёт мази. На месте вчерашнего жуткого фиолетово-синего пятна осталось лишь лёгкое желтовато-зелёное пятнышко, почти невидимое. Мне отчего-то стало невероятно, до глупости гордо, словно это я его своим собственным героизмом и заботой исцелил. —Отлично! Это же просто здорово! — я не сдержал широкой, искренней улыбки. — Значит, мой уход был не напрасен. Я не такой уж и плохой сиделец. — А у тебя есть планы, Соник? — переспросила она, подтягивая плед повыше. И тут меня осенило. Самая блестящая, гениальная и простая идея за всё это утро. —А давай... — я сделал небольшую драматическую паузу для важности, подходя к дивану, — купим по самому большому мороженому и посмотрим телик? Самый трешовый, самый слезливый, самый пафосный фильм, какой только найдём в твоей коллекции! Её глаза вдруг загорелись. Именно загорелись — тем самым старым, знакомым, ярким огнём, который я не видел у неё уже несколько долгих недель. —Правда? — она просияла, и всё её лицо озарилось изнутри. — Тогда я буду клубничное! В вафельном стаканчике! — Клубничное так клубничное! — я уже мчался к двери, чувствуя прилив невероятной, почти детской, безотчётной радости. — Я мигом! Не двигайся с места! POV: Amy Соник с грохотом вылетел из дома, оставив после себя лишь завихрение воздуха и хлопнувшую дверь, и я осталась сидеть в гостиной в полной, внезапно наступившей тишине. И по моему лицу расплывалась сама не замечая того, глупая, безудержно счастливая улыбка. Он захотел купить мне мороженое. Он сам предложил посмотреть фильм. Он заботился обо мне всё это время, варил кофе (аромат всё ещё витал в воздухе), ночевал на полу... Он всё-таки хороший парень. Глупый, слепой, безумно инфантильный, до ужаса боящийся своих чувств и обязательств... но хороший. Честный. И этот хороший парень почему-то снова стал искать моего общества, моего разговора, моего присутствия. Вчерашняя ночь, его тихое присутствие здесь, в одной комнате, это утро, этот странный, но такой сладкий и крепкий кофе, который я почуяла ещё на лестнице... Всё это сложилось в моей голове в одну простую и ясную, как утреннее небо, картинку. Я поняла, что вся моя недавняя попытка мстить, пытаться играть в игры, заставить его ревновать — это путь в никуда. Это не я. Это больно, унизительно и разрушительно как для него, так и для меня самой. Я посмотрела в окно, где вдали уже давно не было видно синего силуэта, и тихо, сама себе, прошептала: —Всё. Решено. Окончательно и бесповоротно. После дня рождения Наклза я признаюсь ему. В последний раз. Честно, прямо и открыто, без намёков, игр и притворства. И что бы он ни ответил, как бы ни повернулась судьба — я приму это. И буду жить дальше. Примерно через двадцать минут, которые показались вечностью, дверь снова распахнулась с такой силой, что чуть не отлетела с петель. На пороге, запыхавшийся, сияющий, стоял Соник, в каждой руке по огромному рожку мороженого. —Всё! Не растаяло ни капли! — Триумфально объявил он, словла только что победил очередного робота. — Вот, держи, мороженое для самой сладкой мороженки на свете. От этих его слов, таких простых и таких дурацких, у меня внутри всё перевернулось и ёкнуло. Я почувствовала, как заливается краской всё лицо, шея, уши, и поспешила взять у него стаканчик, чтобы спрятать своё смущение в действии. —С-спасибо... Ты быстрый, как всегда. — Не растаять быстрее звука — вот это вызов! — он усмехнулся. — Ну так что, какой фильм будем смотреть, главная по кинопоказу? — он плюхнулся на диван рядом со мной, так что пружины жалобно хрустнули, и тут же отломил кусочек вафельного стаканчика своего шоколадного мороженого. — Хочу мелодраму, — сказала я, стараясь говорить максимально уверенно и спокойно, хотя внутри всё трепетало. — Самую что ни на есть слезливую и душераздирающую. Чтобы поплакать от души, это лечит. Он не стал спорить, не скривился, не предложил вместо этого какой-нибудь боевик про супергероев или скоростные гонки. Он просто кивнул, с полным ртом. —Значит, смотрим мелодраму. Выбирай. Я в твоём полном распоряжении. Мы устроились на диване поудобнее. Я взяла себе самый мягкий и пушистый плед, один конец предложила ему. Он после секундного колебания накрыл им свои ноги. Я начала листать бесконечную подборку фильмов на экране, чувствуя, как его плечо иногда, случайно касается моего. От этого простого, мимолётного прикосновения по всей спине бежали мурашки, а в животе порхали бабочки. Включила первый же попавшийся романтический фильм с красивой обложкой и высоким рейтингом. И началось самое странное, нелепое и прекрасное «свидание» в моей жизни. Мы ели мороженое, смотрели кино, и я украдкой, краем глаза наблюдала за ним. Он вёл себя неестественно спокойно, не ёрзал, не подпрыгивал, не стремился куда-то убежать каждые пять минут. Он просто смотрел. В самые пафосные и трогательные моменты он ворчал: «Да ладно, так не бывает в жизни!» или «Это уже перебор!», но я всё равно замечала, что он тоже украдкой, якобы поправляя перчатку, смахивает какую-то соринку с глаза. Два часа пролетели совершенно незаметно, в каком-то сладком, общем забытьи. Когда фильм закончился на счастливой, целовальной ноте, Соник потянулся, так что хрустнули все его суставы, встал с дивана и, глядя куда-то в пол, произнёс с какой-то неловкой торжественностью: —А... может, прогуляемся? Куда-нибудь. На свежий воздух. Моё сердце снова сделало сальто-морталье где-то в районе горла. —Куда? — переспросила я, стараясь казаться максимально спокойной и невозмутимой, хотя внутри всё трепетало. — Да куда угодно. Просто... выйти. Подвигаться. — Он пожал плечами, делая вид, что это спонтанная идея. И тут меня осенило. —А давай в поле! За городом! Там сейчас как раз маки и ромашки должны цвести в полную силу. Очень красиво. И людей нет. — Идёт! — он согласился почти сразу, без раздумий. — Отличная, гениальная идея! Бери куртку, дует, наверное. Я помчалась наверх переодеваться, а он остался ждать в прихожей, и я слышала, как он насвистывает какую-то весёлую, бодрую мелодию. POV: Author Соник стоял в прихожей, прислонившись плечом к косяку двери, и не мог поверить сам себе, своим собственным ушам и только что произнесённым словам. «Я что, только что добровольно, по своей собственной воле, пригласил Эми на прогулку? На цветущее поле? Без всяких роботов, погонь и апокалипсисов? Кто я и что вы сделали с настоящим Сонником?» Он провёл рукой по своим иглам, чувствуя лёгкую, предательскую дрожь в кончиках пальцев. Но странное дело — вместе с паникой и лёгким ужасом его изнутри наполняло какое-то новое, тёплое, щемящее и очень тревожное чувство. Ожидание. Нетерпение. Ему в самом деле ужасно, до физической боли хотелось увидеть её снова, уже не спящей, а живой, сияющей, идущей рядом с ним по зелёной, колышущейся на ветру траве. «Она правда... милашка. Самая упрямая, самая настырная и самая сильная милашка на свете». Тем временем Эми у себя в комнате переживала настоящую эмоциональную и стилистическую бурю. Весь её прагматичный утренний настрой, всё её великое решение «признаться и отпустить» мгновенно испарилось, сменившись классическим, паническим девичьим: «Боже, что надеть?!». Она перебрала добрую половину гардероба, пока не остановилась на чём-то простом, но, как ей казалось, идеально подходящем для спонтанной прогулки. Белая хлопковая футболка с небольшим, почти незаметным принтом в виде сердечка, поверх — синяя джинсовая куртка-рубашка, на рукаве которой она когда-то сама вышила маленькую, аккуратную розовую ниточку. Из штанов — укороченные, облегающие белые джинсы. Закончила образ она белыми кедами с красными шнурками и таким же красным, ярким ободком в тон, с маленьким, почти детским значком в виде розы. Она крутилась перед зеркалом, поправляя непослушную прядь волос, то нанося, то стирая блеск для губ. Перед тем как выйти, она замерла у двери, прижав ладони к горящим, пылающим щекам. «Он позвал меня. Сам. Добровольно. Без всякого повода. Это ведь что-то да значит, правда? Он провёл тут всю ночь, сварил кофе (и он был на удивление хорош!), купил мороженое... Может, он наконец-то... Нет, Эми, не надо, не надо загадывать. Не надо строить воздушные замки. Не надо надеяться. Просто прогулка. Просто друзья. Но... почему тогда сердце стучит так, словно пытается выпрыгнуть из груди и умчаться куда-то быстрее него самого? Надеюсь, ему... понравится, как я выгляжу». Сделав глубокий, решающий вдох, она вышла в прихожую. Соник стоял к ней спиной, разглядывая какие-то старые, приколотые к пробковой доске открытки и фотографии. Услышав её шаги, он обернулся. И замер. Буквально на несколько секунд его лицо стало совершенно пустым, а глаза — широкими, удивлёнными и совершенно искренними. Он смотрел на неё, на её простой, но подобранный с такой любовью и вниманием к деталям наряд, на её смущённую, румяную, сияющую улыбку, на красный ободок в её волосах... и не мог вымолвить ни слова. В его взгляде читалось чистое, неподдельное, безоценочное восхищение. Он видел её тысячи раз, но в этот конкретный момент он видел её словно впервые. Не как надоедливую поклонницу, а как... девушку. Красивую. Неброской, настоящей, своей красотой. Просто красоту. — Ну как тебе? — сдавленно, почти шёпотом спросила Эми, нервно крутя в руках край своей джинсовой куртки. Соник лишь молча, медленно кивнул, словно потеряв дар речи. Потом, наконец, выдавил, слегка охрипшим голосом: —Классно. Очень... Идём? — Да, я готова. Они вышли на улицу, где их встретило яркое, уже почти полуденное солнце и тёплый, игривый ветер, пахнущий свежескошенной травой, цветущей липой и далёким морем. Они не взялись за руки. Они даже не шли особенно близко друг к другу, сохраняя почтительную дистанцию. Но между ними, в этом чистом утреннем воздухе, витало нечто новое, хрупкое, нежное и полное тихой надежды — как первые, робкие весенние ростки, пробивающиеся сквозь толщу снега. Они молча, словно по взаимному согласию, двинулись по знакомой дороге, ведущей за город, к бескрайним изумрудным полям, где их уже ждало целое море цветов, щебет птиц и, возможно, самое начало чего-то совершенно нового, настоящего и такого долгожданного.