Модуль

Жизнь проста и предсказуема, если знать, как её высчитать. Этой идеей Ксено жила все свои пятнадцать лет. Она знала, что у неё нет времени на домыслы и игры в угадай-ку. У неё осталось пять лет, чтобы досконально освоить химию и физику. Ещё пять — чтобы экстерном защитить две докторских. И ещё пять — чтобы изобрести бессмертие. Дальше, скорее всего, для этого общества она будет потеряна: маразм и старческие амбиции неизбежно вытеснят здравый смысл, а молодым и потенциально гениальным мозгам не останется места. Её дни были выверены до минуты. В детстве — родителями: завтрак, свежая газета, занятия японским и китайским, на переменах — игра на скрипке, затем уроки технических дисциплин, потом — гуманитарных. Еда — лишь вечером: на обед в этом графике просто не было слота.  Но уже сейчас, стоило ей забунтовать и начать сбегать с уроков, чтобы отдать свободное время своим изобретениям, родители отпустили и дали ей право составлять свой график самой. После этого и ужинать она совсем перестала. А когда там было есть? Уроки, изучение языков, время для экспериментов заместо ужина и легкий перекус между скрипкой и собранием в партии для молодых исследователей. Времени становилось всё меньше — на себя, на еду, на банальное «остановиться». А дел всё больше: в бланке целей рядом с «изобрести бессмертие» появились новые задачи, в частности — «замена процессу потребления пищи». Потребность в сне тоже выглядела подозрительно расточительной. Шесть, а то и восемь часов бездействия — и всё ради того, чтобы утром снова сражаться с неизбежным старением? Нет, Ксено уже подбирала формулу, как обойти этот бессмысленный процесс. Каждый новый пункт в списке целей казался ей логичным продолжением предыдущего: если можно не тратить время на еду — значит, и на сон тратить не обязательно; если можно исключить усталость — значит, не нужны и паузы между задачами. Ксено честно пыталась спать меньше, но столкнулась с тем, что после третьей ночи без отдыха мозг начинает выдавать идеи вроде «а что, если заменить весь кислород на гелий, и тогда люди будут смеяться всегда». С едой было проще — еда не умничала и не требовала убедительных аргументов, чтобы её исключили. Она знала: как только уберёт из своей жизни необходимость есть, появится ещё немного времени. А лишние полчаса в день — это не шутка. На них можно успеть запустить прототип. Или, например, перевести учебник по молекулярной биологии с японского. В конце концов, бессмертие само себя не изобретёт. Так, шаг за шагом, её расписание перестало быть таковым. Оно стало механизмом — идеально выверенным, без места для случайностей, ошибок и… людей. Кроме одной. Какое-то время назад у неё появилась… Подружка. Не «подружка», — думала Ксено, — это слово слишком мягкое, слишком декоративное. Партнёрша — звучало гораздо лучше. Как-то более гордо, практично и элегантно. Не та, с кем можно шептаться о мальчиках и смотреть мозгоразжижающее телевиденье, а та, с кем можно делать вещи — большие и маленькие, нужные и сверхважные, экспериментальные и запрещённые. Партнёрша — её не стыдно представить при людях. Рассказать родителям, не говоря имени. Включить в свой план, не нарушая официально-делового стиля. Ксено нравилась её партнёрша. Ведь она вошла в её жизнь не как переменная, а как шум в канале связи. Сначала — маленькие отклонения: опоздание на пять минут, забытый документ в учебнике, пачка леденцов в кармане вместо аккуратно упакованного рациона. Потом — более серьёзные проступки: подначивание на прогул целого дня; смех посередине серьёзного разговора; предложение «давай сделаем это по-своему» в ответ на расписанный план. Ксено попыталась ввести её в модель. Построила распределения вероятностей, написала функцию отклонений. Всё — как всегда: точно и правильно. И формулы работали. Работали до тех пор, пока партнёрша не делала того, что ни один алгоритм не считал вероятным. Дисперсия взлетала до бесконечности, матрица ковариаций переставала быть положительно-определённой — словом, система сходила с ума. Партнёрша громко смеялась; партнёрша садилась не на стул, а прямо на рабочий стол; партнёрша трогала инструменты не по инструкции; партнёрша оставляла на полях блокнота каракули, которые, как ни странно, вызывали у Ксено новые идеи. Иногда она предлагала гипотезы, которые нельзя было вывести из данных, — просто потому, что ей хотелось. И эти гипотезы — чаще всего неверные — тем не менее срывали крышку с мыслительного котла и давали шанс на нечто новое. Так, шаг за шагом, её механизм стал учитывать исключение. Не как баг, а как отдельный модуль: Стэнли Шнайдер. Модуль, который нельзя аппроксимировать стандартными методами, но который — в те редкие минуты, когда он работал — давал ей микро-победы, что никакая дисциплина не могла обеспечить. Но это не значит, что Ксено бросила попытки анализировать её. О, вовсе нет. Ведь это бы значило признать поражение — а поражение Ксено вносила в отчёты только в виде «ошибки в просчетах», с последующим планом доработки. Она наблюдала. Слушала. Сравнивала. Пыталась выделить повторяющиеся паттерны, но чем глубже копала, тем сильнее они расползались, превращаясь в крошечные непохожие друг на друга осколки. Стэнли — её партнёрша — была странной. Вот, например: Стэнли всегда заказывала какао «без сахара»… и потом крала один сахарный пакетик со стойки. Или могла часами не отвечать на сообщения, но появиться на пороге с букетом полевых цветов ровно в тот момент, когда Ксено почти убедит себя, что та не придёт. Или говорила, что «не любит сюрпризы», а потом устраивала такие, что на их моделирование не хватило бы вычислительных мощностей ЦЕРН. Или, что было совсем недавно, достать из кармана не очередной леденец — а сигарету… …и закурить её с таким видом, будто именно так и должно было быть. Ксено, которая привыкла к запаху ментоловых леденцов и сладкой липкости на губах партнёрши, невольно сбилась с мысли. Всё происходящее — от углового наклона сигареты до количества секунд между затяжками — не совпадало ни с одной её гипотезой. Дым, стремительно понесшийся к ней из-за открытой местности, окончательно выбил из колеи, заставляя осесть прямо на сухую траву. Она обернулась. Медленно. Будто давая Стэнли время спрятать эту гадость и закинуть в рот ярко-розовый леденец. Однако, та ничего не сделала: в уголке губ — сигарета, в руках — коробка инструментов. На лице — восхитительно непробиваемая улыбка. — Ты куришь, — отозвалась Уингфилд. И это не было вопросом — к черту спрашивать, если Ксено не слепа и всё прекрасно видит — безапелляционная констатация факта. Ты — куришь. И автоматически понижаешься из человека разумного, в примата прямоходящего, у которого не хватает извилин, чтобы понять: «от курения — не помолодеешь». Уингфилд проследила за облаком табачного дыма взглядом, но почти сразу же вернулась — и въелась в фигуру перед собой. Наглый, отвратительно красивый, элегантный стан перед ней был облачен дымом. Внизу — собирался пепел. Вверху — ухмылка столь беспечная и самодовольная, а глаза прикрыты от удовольствия — что Ксено, в каком-то странном моменте, забыла чем занимается. Сигарета чуть дрожала между губами Стэнли, но не от холода. Скорее, от ленивой, нарочитой игры с моментом: затяжка — пауза — выдох, в котором не было ни капли спешки. Дым мягко обвивал её волосы, цеплялся за ворот джемпера и будто подчёркивал каждую линию юного округлого лица. Уингфилд поймала себя на том, что просто стоит и рассматривает её — как редкий, но крайне раздражающий экспонат, который невозможно отнести ни к одной существующей категории. — Да у тебя стопроцентное зрение, док, — Стэнли чуть прищурилась. Какой фортель. Бессмысленный и оскорбительный — Ксено нахмурилась. — …ты не должна была выбрать сигарету, — вдруг честно сказала она. — У тебя был ещё один леденец. — А при чем тут леденец? Может, я не хотела, — пожала плечами Стэн, выдыхая дым. — Или вообще его не было. Ксено знала: это неправда. Леденец был. Она видела. В заднем кармане шорт, не в левом — там фантики. В правом. Стэнли глухо рассмеялась и чуть не выронила увесистую коробку, тут же ловя её в воздухе. Дым колыхнулся. Огонек сигареты блеснул, а пепел упал ей на носок ботинка. Это было… возмутительно. Непрактично. Абсолютно нелогично. И, по какой-то дурацкой причине, невозможно было отвести взгляд. В голове Ксено уже начала формироваться лекция — о канцерогенах, об окислительном стрессе, о механизмах восстановления полости рта из-за пародонтита. Но все эти слова застряли где-то в горле, потому что в этот момент Стэнли медленно улыбнулась, глянула прямо на неё и — словно нарочно — сделала ещё одну затяжку. И вдруг Ксено поняла, что вовсе не дым ей мешает дышать, запоздало осознав, что она пропустила одну из важнейших перемен в модуле: Стэнли повзрослела. Стэн — её партнерша, часть её механизма, «подружка» — курит. И, похоже, уже давно: ни красных глаз, ни кашля, ни нерешительных, сбивчивых выдохов Уингфилд не заметила. Это было… страшной ошибкой её хрупкой империи. Не усмотрела. Не доглядела. В её системе всё было построено на контроле: прогнозы, поправочные коэффициенты, учёт случайных факторов. А значит, подобное упущение — не просто недосмотр, а сбой в фундаменте. Как она могла не заметить? Запах, привычки, лёгкие изменения в поведении — всё это должно было всплыть ещё на этапе предварительного наблюдения. Но Стэнли каким-то образом обошла её фильтры. Не взломала — нет, просто прошла мимо, не вызвав ни одного срабатывания тревоги. Ксено вдруг стало не по себе. Не от мысли, что Стэнли курит, а от того, что она — Ксено Хьюстон Уингфилд, человек, который гордился своей способностью просчитывать людей до запятой — умудрилась пропустить целый пласт информации. Это могло бы быть важно. Это и было важно. Она выпустила гаечный ключ из рук — тот рухнул подле груды металла, — прямая цитата Шнайдер, — с которой она разбиралась. Тяжело вздохнув, Ксено стянула правую перчатку зубами и провела рукой по волосам, зачесывая выбившиеся пряди. А что дальше? Сегодня — Стэнли скрывает, что курит. Завтра — выяснится, что она веган или что-то типа того. Через неделю — обронит фразу о том, что давно дружит с другой девочкой. А через месяц?.. Просто уйдёт, ничего не сказав? Попрощается по-английски — коротко, сухо, без оглядки? Эта мысль врезалась в голову неожиданно остро, как холодный скальпель. Неужели именно так всё и работает? Маленькая тайна, потом ещё одна, чуть покрупнее… и незаметно ты уже стоишь одна, глядя на пустой стул. Ксено ведь всегда считала, что люди уходят постепенно, но оставляют следы — и их можно отследить, вычислить, предсказать. Но Стэнли вечно действовала иначе: появлялась внезапно и исчезала так, что Ксено не успевала заметить момент, когда пустота заменяла её присутствие. Она стиснула зубы. Нет. Этого не случится. Её партнерша — только её. Только с Ксено, для Ксено. Её партнёрша — часть системы, даже если сама об этом не знает. Её нельзя отпустить, нельзя потерять, нельзя позволить раствориться в чужих орбитах. Уингфилд почти почувствовала, как в голове с щелчком замыкается новый контур её механизма — тот, где Стэнли закреплена не как шум, а как центральный элемент системы. Да, это потребует доработки: дополнительные параметры, новые алгоритмы слежения, отдельная подсистема для фиксации малейших изменений. Если раньше она анализировала Стэнли, чтобы понять, что та сделает, теперь нужно будет понять, почему — и сделать так, чтобы это «почему» всегда возвращало её к Ксено. Она зафиксирует каждую деталь: взгляд, тон голоса, частоту сообщений, даже паузы между словами. Любой параметр можно оцифровать. Любую переменную — подчинить формуле. И если Ксено смогла упустить из виду сигареты — второй ошибки не будет. — Ты так смотришь, будто собираешься меня запереть, — хмыкнула Стэнли, заметив этот пристальный, чуть хищный прищур. Ксено чуть улыбнулась уголком губ. — Зачем запирать, если можно сделать так, чтобы ты не захотела уходить? Стэнли, кажется, хотела что-то ответить, но промолчала и кинула окурок на землю, притоптав носком. А Уингфилд, в отличие от неё, уже решила: это больше не просто исключение в механизме, не просто «партнерша». Это центральный узел, часть важного и значимого. И Ксено позаботится, чтобы он никогда не вышел из строя.