Петля на льду

В огромном зале царит полная тишина. Зловещая, обволакивающая, как в готическом соборе перед началом траурной мессы. Никаких голосов, шагов, музыки — только гул пустоты. Серые бетонные стены, потрескавшаяся краска на дальних трибунах и запах сырости и льда. Только одна фигура — тонкая, как выточенная из льда — в сотый раз прокатывает одну и ту же программу по середине катка. Снова и снова, с почти пугающей точностью. Каждое движение отточено, как механика часового механизма, но за этой точностью — боль, ожесточение, упрямая немота. Она молча катает одни и те же элементы в свете холодных диодов, что стекают вниз, как лезвия ножей с потолка. И только лед стонет под лезвиями коньков — жалобно, как будто сам не может больше выносить этой муки. Эльмира прокатывала свою программу с прошлой Олимпиады. Всё та же, не дающая покоя. Она делала это почти на каждой тренировке, будто наказывая себя, снова и снова переживая то, что случилось тогда. Иногда — немного криво, иногда — совсем плохо, но бывало и так, что она исполняла её с такой безупречной чистотой, что это было бы выше человеческих сил. Такими моментами не верилось, что перед тобой — человек, а не божество в теле фигуристки. Но всё это было лучше, чем то, как Кашокова откатала на Олимпиаде. Самый отвратительный прокат программы на Олимпийских играх. Самый никчемный прокат за всю карьеру Эльмиры. Падение за падением, ошибка за ошибкой. А после акселя девушка и вовсе перестала бороться — как позже, в гневе, сказала ей тренер. Но Эля не переставала бороться. Она никогда не переставала. Ни тогда, на том стерильном, душном олимпийском льду под светом софитов, ни потом, когда её, пятнадцатилетнюю девочку, хрупкую, как фарфор, почти сожрали заживо — публика, пресса, спорт. А ведь до этого у неё было всё. Куча бронзовых, серебряных и золотых медалей. Куча званий. Чемпион. Мастер спорта. Заслуженный мастер спорта. Первая фигуристка в истории, исполнившая на соревнованиях под эгидой Союза конькобежцев четверные лутц, тулуп и флип. Первая, кто сделал чистый каскад: четверной тулуп — ойлер — тройной сальхов. Первая, первая, первая. Всегда. Или, в худшем случае — вторая. Уступая только своим же — девушкам из её же команды. Да, Кашокова не всегда брала золото, были и серебро, и бронза. Но, чёрт возьми, не последнее место! Никогда! А в тот день она впервые не просто не взяла призовое место на международных соревнованиях, а заработала звание исполнительницы «самой худшей программы в истории Олимпиады». Эльмира — первая исполнительница двух, трёх и четырёх четверных прыжков в одной программе. И тогда, на Олимпиаде 2022 года, она планировала стать первой в мире, кто сделает пять. Пять. Спортивные критики говорили, что это невозможно. Что пора бы ей спуститься с небес. Что гравитация — закон. Но мир верил в Эльмиру. Страна верила. Верили, что она снова преодолеет невозможное, как преодолевала раньше — с кровью, потом, но всегда красиво. И она бы преодолела. О, она была способна на это. И на большее. Преодолела бы, если бы не смерть матери за день до выступления. Если бы не тишина в трубке телефона, когда она отчаянно пыталась дозвониться. Если бы не чёрный вестник, пришедший за кулисы. Если бы не расколотое сердце. Девушка бы сделала многое иначе, если бы не эта боль. Но боль в сердце не отпускала. Даже сейчас, спустя четыре года, она всё ещё с ней, всё ещё рядом. Что уж говорить о пятнадцатилетней кабардинке, что и так умирала от волнения перед первой Олимпиадой, мечтая не подвести свою страну и узнала за сутки до выхода, что её матери больше нет. Бледные, словно вырезанные из горного хрусталя, руки изящно парят в воздухе. Она вычерчивает ими каждое движение, словно пишет по невидимому листу. Вдох. Последний прыжок. Мгновение замирания. Точка. Конец программы. Резинка со щелчком слетает с густых белоснежных волос, разлетаясь на части. Девушка тяжело дышит. Её грудь судорожно вздымается, но лицо — всё такое же каменное, замершее, будто античная статуя, познавшая предательство богов. Конечности приятно ноют, мышцы звенят от усталости. Эта боль — физическая, живая — единственное, что заглушает мысли. Единственное, что может спасти. Только эта боль помогла ей справиться с тем, что она пережила. Только спорт вытащил её из болота, в которое сам же и загнал. Именно поэтому Эля не ушла. Хотя абсолютно все — от журналистов до собственных родственников — говорили, что это конец. Большой спорт ломает людей. А после этого они уже не могут жить иначе. И тут раздаётся голос — громкий, с ухмылкой: — А мне давно хотелось увидеть эту программу в чистом исполнении. Не хило, Кашокова, очень даже не хило. Девушка поворачивает голову в сторону источника звука, но белые локоны мешают обзору. Пряди налипают на влажную кожу щёк и щекочут губы. Она раздражённо отбрасывает волосы с лица, ладонью, по которой пробежал тонкий ледяной ветер с поверхности катка. Лезвия поскрипывают, пока она плавно подкатывается к фигуре у бортика — к той, что наблюдала за ней с высоты, с ленивой ухмылкой, скрестив руки на груди, будто бы в этом пространстве была хозяйкой. То была очень высокая и крупная девушка, широкоплечая, с мощными руками и ровной осанкой. Плечи, как у тяжелоатлета, но на ней сидели они изящно, почти театрально — словно костюм на героине трагедии. Её длинные рыжие волосы, собранные в косу и перекинутые через плечо, отливали в свете катковых прожекторов почти золотом. Свет играл в волокнах, как будто в живом металле. Эльмира её узнала — конечно узнала. Не узнать было невозможно. Каждый уважающий себя фигурист, тем более российский, знал Ирину Макарову. Девушку с самым смертоносным языком и пером. Живую легенду в хрупком теле хищника. Она не из тех критиков, что высказываются по каждому пустяку в жизни спортсменов. Ира писала редко, но метко. Как хищная птица, что нападает точно и тихо. Абсолютно каждая её разоблачительная статья становилась последним актом в карьере фигуриста: либо на очень долгое время, либо навсегда, что случалось чаще. За её сухими формулировками стояли сломанные жизни, крики в подушку и выброшенные коньки. — Чем я удостоилась вашего присутствия, Ирина? — равнодушно спрашивает Кашокова. Голос её звучал спокойно, даже мягко, но в груди всё закрутилось от той самой странной, вечно прячущейся эмоции, которую она испытывала к этой женщине — ни злость, ни уважение, ни страх, а что-то расплывчатое, как испарения над свежим льдом. К Макаровой у неё были спорные чувства. Каждая из её статей говорила лишь по фактам. Всегда были ссылки, источники, аккуратные формулировки. Обвинения — обоснованные, подкреплённые. Эля была согласна почти с каждым её словом, почти всегда. Но — и это «но» вечно стучало в висках — она сама была спортсменкой. Она знала, как всё бывает на самом деле. Что люди в этом спорте — не машины, не схемы, не идеальные конструкции. Что невозможно подстроиться под все правила, не ломаясь. Не выходя из себя. Не обманывая реальность, хотя бы чуть-чуть. — Захотела взглянуть на того, кто тренируется в столь поздний час, — с кошачьим прищуром отвечает Макарова, её голос как глянец на шёлке — скользкий, вкрадчивый. — Через несколько месяцев Олимпиада, ты не хочешь готовиться к той, на которой у тебя есть шансы, а не к той, где ты уже проиграла? — Эта программа мне нравится больше, — всё так же непроницаемо отвечает кабардинка. Вокруг, за пределами льда, царила пустота. Тени, отбрасываемые с высоких потолков, медленно ползли по холодным скамьям. Воздух вибрировал от тонкого скрежета лезвий. Свет становился всё более плоским, почти флуоресцентным. — Не покажешь мне свою новую программу? — просит критик. Рыжие волосы блестят золотом в свете ламп. Словно языки пламени, вкрапленные в ночь. Кашокова смотрит на это наглое лицо — острое, словно вырезанное из камня — и вдруг думает, что в жизни Макаровой гораздо больше, чем можно было представить. Что за статьями, фразами и заголовками — тоже была какая-то история. Девушка знала, что Ира под два метра ростом, но даже зная это, не представляла, что она настолько высокая. Вблизи — почти устрашающая, как бетонная колонна в пустом храме. — Не покажу, — Эля устает стоять на одном месте, и она слегка откатывается назад, делая пару лёгких элементов — крошечные прыжки, касания, резкие повороты, почти как нервный тик. Не отвлекаясь от разговора, не показывая спины, словно держит врага в прицеле. — Ирина, вы не мой тренер. Вы вообще не тренер. В вашей биографии спортивного образования я никогда не видела, так что не думаю, что вы можете увидеть мою программу. — Кашокова, я хочу помочь, — с улыбкой отвечает девушка. Эльмира застывает. Будто лед внезапно схватил её за лодыжки. — С чего это? — поворачивается она к критику. Её голос становится резче, тон — словно хлёст стекла о кафель. — Я имею полное право вам не доверять. Вы разрушили карьеру Рузиль. Если вы поступили так с моей подругой, то поступите и со мной. Словно бы моего ужасного проката в том году для прессы было мало, и вы решили дать им ещё повод для перемывания костей, лишив бронзового призёра её заслуженной награды. — Саидахмедова сама разрушила свою карьеру, когда вышла на лёд под веществами, — спокойно парирует выпад девушка, чуть склонив голову, как будто разбирает аргумент в суде. — Да и разве всё так плохо? Я слышала, что, уйдя из спорта, твоя подруга занялась музыкой. Выходит, очень даже ничего, пусть я и не фанатка этого жанра. — Вы издеваетесь? — голос становится холодным и металлическим. Фигуристка за долю секунды преодолевает расстояние между ними, приближается к бортику. В каждом её движении — натянутая тетива, готовая сорваться. — Может, вам это и не известно, но кататься на льду — это не разоблачения в интернет выкладывать. Мы с ней с двух лет в этом спорте, выкалываемся как не в себя. Думаю, вы и без меня знаете все её достижения и победы. Рузиль определённо была неправа в своём выборе жить с наркотиками, но она никогда не использовала их, чтобы как-то улучшить свой результат. Всё, чего она добилась, — лично её заслуга. И не надо строить из себя мессию, что спасла бедную девочку от жестокого спорта. — В её программах нет любви к катанию. Она талантливая — да, не спорю. Но этого мало. Спортом нужно жить, им нужно болеть. Какой прок от того, что она гениальная фигуристка, если ей самой плевать на лёд? — Ирина пожимает плечами, будто обсуждает погоду. — Никакого, я считаю. Она отводит взгляд, теребит рукав пиджака. Её голос сух и рассеян, как будто она уже мыслями в другом разговоре. — Ну, если с этим закончили, может, вернёмся к тебе? — Она вновь смотрит на Эльмиру. — Не хочешь показывать прокат — окей. Просто скажи. Там есть пять четверных? Эльмира резко выдыхает, словно каждый звук этой беседы разрывает что-то внутри. Потом тихо, сжатыми челюстями, отвечает: — Нет. — Почему? — Вы же критик. Знаете лучше меня, почему тот прокат на Олимпиаде был провалом. И почему я даже думать не имею права о пяти четверных. — Она почти шепчет, но в её голосе — ледяной оскал. — Думаю, ты свои ошибки знаешь куда лучше всех. И я их знаю. Видела каждую. Но сейчас… — Ирина делает паузу, чуть прищуривается. — Я только что смотрела чистейший прокат с этими пятью. Почему Сабурова не ставит их в твою программу? — Потому что это невозможно. — Кто это сказал? — Улыбка всё ещё тянет её губы, но от неё не веет теплом. Это не дружеская усмешка — это щит, выставленный вперёд. — И ты им веришь? — Хватит. — Эльмира рвёт воздух голосом. — Вы же всё прекрасно знаете. Нурая дала мне лёгкую программу, потому что делает ставку на своих сильнейших. Я понимаю. Я бы сделала то же самое. Взгляд рыжей становится пустым, почти ленивым. Она будто утомлена, будто Эльмира опоздала к какому-то поезду, и объяснять ей что-то — уже не имеет смысла. — Она в тебя не верит. А без веры, Эля, ни один спортсмен не вытянет. Ты должна сменить тренера. Найти того, кто будет смотреть на тебя, как на чемпионку. — Назовите хотя бы одного, кто сильнее Сабуровой. — Голос Кашоковой обретает прежнюю холодность. — Последние пару лет она растит чемпионов. Я ей обязана. Даже то, что я еду на Олимпиаду — уже подарок. Если бы Рузиль не ушла, а Саша с Дарьей были бы старше… я бы осталась тут. Ирина резко замирает. Улыбка срывается с её лица, словно сброшена ветром. — Отвратительно. — Она не повышает голос, но в нём теперь нет ни намёка на игру. — Что бы там ни говорили про твою программу… эти слова куда мерзее любого падения на Олимпиаде. Она делает шаг вперёд. Опускается так, чтобы их глаза были на одном уровне. — В отличие от Саидахмедовой ты этим спортом живёшь. Им дышишь. И никто не имеет права отбирать у тебя этот воздух. Пока в тебя не верит даже твой тренер, ты не возьмёшь золото. И я не знаю, что случилось тогда, в день той программы. Никто не знает. Но ты не просто так сгорела на льду. — Её голос становится резким, дыхание чувствуется близко. — Ты можешь больше. Гораздо больше. Что она тебе сказала после проката? Кроме того, что ты сдалась? Эля сжимает губы в тонкую линию, щека дёргается от злости. Но отвечает: — Она была… раздосадована. Не более. — Да брось. — Макарова коротко смеётся. — Я в этом спорте не первый год. Сабурова не бывает просто раздосадована. Особенно после провала на Олимпиаде. — Именно её методы делают нас чемпионками. — отрезает Кашокова. — Рузиль — может быть. Но тебя сделала твоя сила. Твоя упёртость. Не подменяй одно другим. — В голубых глазах снова загорается лукавый огонёк. Похоже, разговор её наконец-то зацепил. — Я понимаю, почему ставка стоит на Щербакову. Мир на неё ставит. Но это не повод тебе тухнуть. Меняй тренера, пока не поздно, Кашокова. Не будь дурой. — Кого вы мне предлагаете? — Эля морщит лоб. — Лучше Сабуровой нет. — Я бы с радостью наставляла тебя. — невинно говорит Ирина, будто предлагает пообедать. — Вы серьёзно? — истеричный смешок вырывается у Эльмиры. — Вы предлагаете мне, за пару месяцев до Игр, бросить лучшего тренера страны и перейти к критику, который, возможно, даже не стоит на коньках? Это интересно, конечно. — Я стою на льду, поверь. — та же улыбка, та же безмятежность. Как будто у Ирины уже давно план в голове. — Разбирайтесь сами. — Эля отступает назад. — Если Нурая скажет — я перейду. Но сомневаюсь, что она отдаст меня дилетантке. Она резко отталкивается и делает несколько резких шагов. Взлёт. Поворот. Вдох — и уже в воздухе. Это уже не та программа, это абстрактный гнев, впаянный в каждое движение. Та же Эльмира, что рухнула на льду в день финала. Только теперь она не плачет. Теперь она возвращается. Не за медалью. Не за аплодисментами. Не ради Сабуровой. Ради себя. Потому что без льда она задыхается. Макарова молчит. Просто разворачивается и уходит, не бросив ни слова напоследок. На выходе из школы она выдёргивает телефон из кармана. Пальцы ловко набирают номер. — Ало, Шаст? Нужно встретиться с Сабуровой. Срочно. Голос на другом конце ворчит с привычной раздражённостью: — Блядство, Макар, полдвенадцатого ночи. Ты разрушила карьеру её ученицы, думаешь, она с тобой вообще заговорит? — Ну Тонь… — Ирина скачет через лестницу на пролёт ниже. — Ты же всё равно не спишь. Ну, пожалуйста! — Да нет никакого «пожалуйста», если речь идёт о Сабуровой, — злится Шаст. — Ты вечно что-то выдумываешь… ой, блядь. Ладно. Хуй с тобой. — Спасибо, Шасти. Ты лучшая! — ликует Макарова, сбрасывая звонок, не дожидаясь требований в пояснении. Телефон снова летит в карман. Она выходит в холодную ночь. — «Невозможно»… — усмехается она, глядя в темноту. — Да попиздите. ••• Белые волосы девушки мягкой волной распластались по плечам, отражая тусклый свет кухонной лампы. В их холодном серебре угадывалась зимняя свежесть, будто в них поселился тихий свет северного утра. На столешнице шипел чайник, выпуская в воздух тонкие клубы пара, которые лениво тянулись вверх, растворяясь в полумраке. Эля медленно налила кипяток в кружку с заваркой, наблюдая, как темные листья плавно кружатся в воде, словно медленные танцоры на льду. Покрасить волосы она решила еще год назад. СМИ не уставали величать её «Хрустальной статуэткой» и «Снежной принцессой», и белоснежная копна словно закрепляла этот образ, делая его почти осязаемым. Этот холодный, почти сказочный цвет стал её щитом и маской — хрупкой, но неприступной. Рядом с чайником лежал телефон, тонким проводом связанный с собеседницей. На другом конце — Саидахмедова, говорящая вполголоса, но при этом жующая что-то так громко, что Эля то и дело хмурила брови. Пусть они и потеряли возможность видеться каждый день на тренировках, но звонки остались неизменной привычкой. Каждое важное событие в жизни Эли сопровождалось голосом Рузиль в динамике. Вот и сегодня — всё по привычному сценарию. — Она странная, Руз. — Эля сдвинула брови, переходя с кухни к столу, кружка в руках слегка обжигала пальцы. — Когда она написала статью про тебя, я перерыла весь интернет, чтобы найти хоть что-то. Но ничего. Пусто. — Девушка подула на чай, наблюдая, как лёгкая рябь разбегается по поверхности. — Но она точно фигуристка. Даже если давно не выступает, то тренировалась. Человек, который знает только теорию, никогда бы не уловил разницу между твоим общим прокатом на Олимпиаде и одиночным. — Ну спасибо, — хмыкнула Саидахмедова, и в этом коротком звуке сквозила привычная ирония. — Не за что, золотце, — сухо отозвалась Эля. — Ради Бога, кто она? Я правда не понимаю. — А думаешь, это важно? — голос Рузиль стал чуть тише, почти задумчивым. — До Олимпиады осталось не так много. Если у неё нет тренерского прошлого, то официально сменить Нураю на неё не получится. А если она и будет тренировать тебя на общих репетициях, то, во-первых… — тут в голосе проскользнула язвительность — ты же знаешь наших, они тебя сожрут. Ну а во-вторых, федерация уже утвердила программу без пяти четверных. Ты же не пойдёшь против них? Эля постукивала пальцем по столешнице, создавая тихий нервный ритм. — Нет, конечно… — начала она, но вдруг замолчала, вслушиваясь в собственные мысли. — Хотя, вообще-то, это не нарушает правила игр. На другом конце наступила тишина. Секунды тянулись вязко, как мед, и за это короткое время Кашокова успела почувствовать, как внутри у неё что-то щёлкнуло. — Я не знаю, что случилось с тобой за эти три дня, — наконец ответила Рузиль, — но мне определённо нравится! — Ага, Ира права. Я способна на пять прыжков. И способна на золото, — твёрдо произнесла Эля, и в голосе её впервые за долгое время прозвучала настоящая решимость. — Хотя, скорее всего, она не сможет уговорить Нураю. — Ты недооцениваешь человека, который может разрушить карьеру одной статьёй. — Рузиль усмехнулась. — Она не так проста. Впрочем… поживём — увидим. Ты знаешь, что я сейчас в клубах работаю? — Диджеем? Ну да, как стрипуху тебя же хрен кто возьмёт, — язвительно отрезала Эля. — Да попизди, — с лёгким смешком ответила та. — Но да, диджеем. И знаешь, в один из клубов ходит девушка, Сера… — Сера? Типа S8? — Типа Серафима, Сраная Умная, — протянула Рузиль так, что Эля почти услышала, как она закатывает глаза. — В любом случае, она очень милая. Как будто и правда ангел. — Нееет, Руз, нет! — Кашокова даже поперхнулась чаем. — Ни одна твоя интрижка ещё ничем хорошим не заканчивалась. — Она правда хорошая! Как минимум потому, что вообще никак не связана с большим спортом, — Рузиль говорила быстро, с азартом. — Она даже не знает, кто я. Это ангел во плоти, клянусь! — Ангелов не существует, и мы с тобой это знаем, — сухо отрезала Эля. — Но если ты уверена, то ладно, буду ждать, когда ты нас познакомишь. — Чудненько. Обосрала, а теперь ещё и знакомство требуешь, — пробурчала Саидахмедова. — После Олимпиады, если дадут отпуск, познакомлю. Только, ради Бога, не спрашивай, что случилось. — А что случилось? — непонимающе спросила Эля. — Ничего не случилось, блин! — резко отрезала Руз. — Бро, что за фигня у тебя там творится? — начала Эля, но разговор прервал другой звонок. — Щас, погоди, кто-то звонит. Я перезвоню. Она сбросила вызов и посмотрела на экран. Номер был неизвестным, но догадка уже засела в голове. И когда в трубке раздался звонкий, почти радостный голос, удивления не было. — Привет, Эльмира! Как ты? — Ирина звучала оживлённо, будто принесла хорошие новости. — У меня получилось уговорить Сабурову. Официально тренера тебе никто менять не будет, но я могу работать с тобой на общих тренировках. Всё хорошо? Ты согласна? Эля машинально накрутила белый локон на палец. Её густые, слегка вьющиеся волосы всегда казались чем-то почти фамильным — в их изгибах и тяжести было что-то родное, упрямое. У Рузиль была копна ещё более роскошная — волосы до бедра, будто сама ночь упала на плечи. Что с ними сейчас, Эля не знала. Саидахмедова всегда любила эксперименты, а лишившись спорта, стала и вовсе безбашенной. — Вы обещаете, что я возьму золото? — в её голосе звучала твёрдость, но за ней, как за тонким стеклом, прятался страх. — Я не могу тебе ничего обещать, — честно ответила Ирина. — Всё зависит от тебя. — Я согласна.