Мутации

То, что Йозеф очнулся после третьего приступа, он счёл не иначе как чудом: шансы на выживание с каждым разом таяли на глазах, а бедственное положение не вселяло надежды на крепость иммунитета. Прислушавшись к ощущениям, он с неожиданностью понял, что чувствует себя на этот раз вполне даже сносно. Не было признаков истощения и дегидрации, как в прошлые разы; легкому туману в сознании противоречило непривычно заострённое внимание. Внимательность Йозеф считал одной из своих сильных сторон, но даже он никогда не мог похвастаться таким острым восприятием окружающей среды, какое ощущал сейчас: он резко обернулся в сторону, правее от стола, на котором расположил добытые недавно консервы, и ещё до того, как успел что-то понять, неловко рванулся куда-то в ту сторону. Затёкшие мышцы — перед приступом он свалился на пол и пролежал так, может, часов десять — подвели, и он рухнул. Спереди, в метре от его головы, пискнув, пробежала крыса: до Йозефа сквозь боль в голове дошло, что обернулся он тогда, словно следуя неведомым инстинктам, на её копошение за стеной. К тому времени, как он смог подняться на ноги, крыса уже скрылась где-то под полом. Окинув взглядом скудные запасы консервов, Йозеф проковылял к выходу. Скрипнула дверь, пропуская внутрь затхлой лачуги солнечный свет, и Йозеф зашипел, тут же в ужасе отпрыгивая подальше. Щеку нестерпимо зажгло; он попробовал было потрогать её пальцами, но резкая боль заставила его передумать. Ладно, это что-то новенькое, подумал Йозеф, стараясь не морщиться, чтобы не беспокоить кожу.  Вирус болезни мутировал, изменяя клетки кожных покровов? Он поставил бы на разрушение меланина, но собеседников для пари и оборудования для проверки гипотезы рядом всё равно не было. Если костяшки бьются друг о друга слишком часто, они трескаются или, того хуже, совсем ломаются. Эффект домино во всей своей красе. Кое-как закрыв дверь, Йозеф стал думать, что теперь делать. Был смысл дождаться ночи, но вдруг свет, отражаемый на поверхность Земли луной, тоже опасен? Хотя, нет — раз свет, что проникал в дом, до сих пор его не убил, значит, дело либо в интенсивности самих лучей, либо в ультрафиолете. От размышлений и зуда в мозгу, призывавшего срочно записать куда-то наблюдения и вернуться к ним позже, его отвлёк новый шорох; обернувшись на звук, он увидел, что из-за стены показался маленький чёрный нос. Крыса тихонько выползла наружу, и, вновь не успев ничего как следует обдумать, Йозеф бросился на неё. Секунду спустя в его руках истерично забилось серое тельце; от слышимого звука чужого сердцебиения во рту скопилась слюна. Он поднёс крысу к лицу, принюхиваясь: на грани сердечного приступа она пахла... вполне сносно. Один мелкий рывок — и его зубы впились в чужую плоть, пуская на язык тёплую кровь. Когда он окончательно пришёл в себя, на залитых кровью руках лежала давно бездыханная тушка. Волну накатившего ужаса остановила только воспитанная годами обучения и работы хладнокровность. Теперь тело казалось ему более окрепшим. Вкус на языке не вызывал рвотных позывов, но приятным, на его взгляд, не был. Может, лучше было попробовать что-то другое… Йозеф медленно потёр виски. Солнце — ладно, но кровь ему для чего? Он не прожевал и кусочка мяса, только выпил, не отдавая себе в том отчета, все из несчастного животного. Через, кажется, какие-то новообразованные каналы в зубах. Это тоже надо будет обязательно обдумать. Позже. Если он выберется. Пока что действие вируса больше походило на обращение в вампира. Само сравнение смешным отчего-то не показалось: он же видел фильмы США. Может, те, кто его создал, ими и вдохновлялись? Но как вообще возможно создать нечто, так странно и выборочно трансформирующее организм — или и вовсе заложить в вирус точечную, отсроченную мутацию? На попытки понять, что происходит, и убить немного времени в ожидании, ушло полдня и ещё три крысы. Он пытался съесть что-то из консервов, но от первого же глотка моментально вырвало, и пробовать снова он не решался. Вечером, когда закатные лучи скрылись за горизонтом, он смог наконец-то выбраться наружу. Следующие дни он учился выживать заново: спал теперь днём, из дома выбирался ночью. Все находимые консервы становились приманками для крыс. Однажды он наткнулся на девушку. Она мирно сопела во сне, спрятавшись в углу заброшенного дома в пяти километрах от его. Звук булькающей в её глотке крови преследовал его ещё несколько дней. В ловле крыс пропала надобность. Еще через неделю Йозеф научился отличать иногда попадающихся ему животных по вкусу крови, а людей — по звуку дыхания. Он поменялся внешне — каналы в зубах преобразовались и увеличились, кожа потеряла больший процент меланина, став бледной, а прослойка жира пропала, из-за чего кости выступали под кожей. Он неуклонно менялся внутри — и это касалось не только физиологических процессов, процесс атрофирования и преобразования которых он фиксировал в записной книжке. Единственным, что не менялось в жизни Йозефа, были серые руины за окном и старое фото, аккуратно вклеенное в документы Михаэля Штокхаузена. Когда в Берлин прибыли Советы, он уже знал, что делать.