Швы судьбы

День выписки выдался ясным и тёплым. В коридорах больницы уже не было того напряжения, что витало в воздухе после аварии. Медсёстры улыбались, врачи пожимали Оскару руку, желая скорейшего возвращения на трассу. Элли стояла у окна, глядя, как внизу к подъезду подгоняют машину с тонированными стёклами. Рядом с ней — маленький чемодан Оскара. Он уезжал сегодня. Вчера они почти не говорили о предложении. И это «почти» висело между ними, как невидимая нить, которую никто не решался натянуть или оборвать. Оскар вышел из палаты в джинсах и белой футболке — без бинтов, без больничной одежды. Он выглядел так, будто всё это, все эти недели, были просто дурным сном. — Ну что, готова проводить? — спросил он, беря чемодан. — Да, — ответила она, но голос предательски дрогнул. Они шли по длинному коридору молча. Чем ближе были двери, тем сильнее в груди у Элли сжималось. Она чувствовала, что если сейчас ничего не скажет — то потом будет поздно. На полпути она остановилась. — Оскар… Он обернулся. В его взгляде была смесь ожидания и осторожности. — Я поеду, — выдохнула она. — С тобой. Он замер. И потом — медленно, почти невидимо — улыбнулся. Но в этой улыбке было что-то большее, чем радость. Было облегчение. — Значит, личный врач, да? — он сделал шаг ближе. — И, возможно… не только врач. Элли фыркнула, пытаясь скрыть, что её переполняют эмоции. — Посмотрим, — ответила она. — Но предупреждаю: если снова врежешься, шить буду ещё хуже. Он рассмеялся, и этот смех, лёгкий и чистый, снял с неё всю тяжесть последних дней. Когда они вышли из дверей, солнце обдало лицо теплом, и Элли поняла — впереди действительно начинается новая гонка. Только теперь она будет не просто зрителем. Некоторыми днями позже. Ночь над Монако была влажной и тёплой, пропитанная солью моря и гулом города, который никогда не спит. За окном отеля тихо плескалась вода в порту, отражая тысячи огней. Элли стояла у панорамного окна, босиком, в его рубашке, слишком большой для неё. Ткань чуть касалась коленей, а запах — тот самый, его — обволакивал сильнее, чем ночной воздух. Позади тихо щёлкнула дверь. — Прячешься? — голос Оскара был низким, хрипловатым от усталости после гонки. — Думаю, — ответила она, не оборачиваясь. — О чём? — О том, что, возможно, я слишком быстро согласилась тогда, в Абу-Даби. Он подошёл ближе, его отражение появилось в стекле за её плечом. — Жалеешь? Она покачала головой. — Боюсь. Он поднял руку и провёл пальцами по её плечу, чуть сдвигая ткань. Прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась уверенность человека, который знает, что для него важно. — А я боялся, что ты откажешься, — сказал он тихо, почти касаясь губами её уха. — Тогда и сейчас. Элли закрыла глаза. Она чувствовала, как его дыхание касается кожи, как его ладонь ложится на её талию, притягивая к себе. Она повернулась. Между ними оставались сантиметры — и напряжение, которое можно было почти увидеть. Его взгляд был тем самым: в нём смешались облегчение, желание и что-то глубже, то, что за эти месяцы превратилось в зависимость друг от друга. — Оскар… — её голос дрогнул. Он наклонился, и их губы встретились. Поцелуй был резким, почти дерзким, как его обгон на трассе, и в то же время в нём было столько накопившейся нежности, что у неё подкосились колени. Она не заметила, как оказалась в его руках. Всё вокруг исчезло — только шум моря за окном и тепло его тела, которое казалось сильнее любой гонки. Он прижал её к себе, и между ними не осталось ни сантиметра. Его ладони скользнули по её спине, замирая на каждом изгибе, как будто он запоминал её заново. Она чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её. Они отступили к кровати, но всё это было не спешкой, а движением, продиктованным тем, что они слишком долго держали это внутри. Каждое касание было признанием, каждый взгляд — клятвой, что, несмотря на трассы, контракты, шум и прессу, здесь, в этой комнате, они принадлежат только друг другу. Когда он снова коснулся её губ, мир окончательно исчез. Осталась только гонка, у которой не было финиша.