Игра в исповедь [457]

      Я чувствовал, как наша связь, эта алхимическая трубка, сотканная из слюны, отчаяния и животного электричества, начинает работать. Моё дыхание, горячее и влажное, наполняло его, как накачивают спасательный плот, и я ждал — ждал хоть какого-то ответного движения, хоть малейшего признака того, что эта пустота отступает. И вдруг — судорога. Небольшая, едва заметная дрожь, пробежавшая по его губам, перешедшая в лёгкий, едва уловимый трепет. Это было не осознанное движение, нет, это была работа автономной нервной системы, внезапно получившей мощный, шоковый разряд жизни.       Я отпрянул, разорвав контакт, и застыл на коленях, наблюдая, затаив дыхание. Воздух с шипением вырвался из его лёгких — короткий, прерывистый выдох, первый звук, который он издал за всё это время. Он был похож на стон умирающего, но для меня он прозвучал громче симфонии. Затем последовал резкий, судорожный вдох. Его грудная клетка вздыбилась под окровавленной рубашкой, рёбра выгнулись с таким напряжением, что показалось, вот-вот хрустнут. Он дышит. Дышит сам.       Но это не пробуждение. Это просто рефлекс, машинальное функционирование организма, в который влили адреналин. Его глаза оставались широко открытыми, стеклянными и пустыми, устремлёнными в никуда, в пол, в небытие. В них не появилось ни осознания, ни вопроса, ни даже страха. Только физиология, жестокая и бессмысленная без сопровождающего её сознания.       И меня охватила новая, доселе неведомая паника. Что я наделал? Я вернул к жизни тело, но куда подевалась душа? Я вытащил из небытия пустую оболочку, идеальный сосуд для страдания, лишённый даже защиты от безумия. Я совершил акт глубочайшего насилия помимо своей воли. Я не воскресил его — я приковал его к реальности, к этой комнате, ко мне.       — Ки Хун? — прошептал я, и мой собственный голос показался мне сиплым, чужим, голосом из-под земли.       Ответа не последовало. Только ровное, теперь уже чуть более спокойное дыхание. Я протянул дрожащую руку, коснулся его щеки. Кожа всё ещё была холодной, но уже не ледяной, не трупной. В ней появилась слабая, едва уловимая вибрация жизни — та самая, что заставляет дрожать лист на ветру.       Он не отвечал. Не отводил взгляд. Не моргал. Это было страшнее, чем его полная неподвижность. Это была жизнь в её самом сыром, самом неприкрытом и унизительном виде — жизнь как набор биологических процессов, лишённая всякого смысла. Я смотрел на него и видел результат своей работы. Я хотел искупить вину, но лишь углубил её, создав невыносимые условия для нас обоих. Он был теперь моим творением, моим Франкенштейном, моим вечным укором.       Что мне делать? Трясти его? Бить по щекам? Кричать? Это лишь усугубит травму. Я могу только ждать. Ждать, проваливаясь в пучину собственной вины, которая теперь приобрела новый, совершенно чудовищный оттенок. Я спас его, чтобы замучить новым, изощрённым способом. Я лишил его последнего прибежища — небытия.       Я опустился на пол рядом с ним, спиной к холодной стене, и уставился в ту же точку на полу. Теперь мы были вместе в этом аду. Два полюса одного и того же страдания: он — воплощение пустоты, я — воплощение мучительной, невыносимой полноты чувств, что сейчас рвалась наружу рыданиями, но я сжимаю зубы до хруста, не позволяя им вырваться. Слёзы текут по моему лицу беззвучно, горячими, солёными ручьями, смешиваясь с потом и кровью на губах.       Время потеряло всякий смысл. Минуты растягивались в часы. Я не сводил с него глаз, ловя малейший признак возвращения.       Я сидел, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене, подтянув колени к подбородку. Поза была детской, жалкой, но мне было всё равно. Между нами на полу лежала пропасть всего в пару метров, но она казалась шире любой пропасти на том проклятом острове. Он дышал. Это мерное, ровное движение груди было единственным доказательством, что передо мной не труп, а это лишь делало всё более невыносимым.       Сначала слова рождались где-то глубоко внутри, в том клубке стыда и вины, что разросся вместо сердца. Они шли наружу тихим, срывающимся шёпотом, едва ли не мысленно. Я боялся его спугнуть, боялся, что даже звук моего голоса вгонит его обратно в ту кататоническую пустоту, из которой я его едва вытащил.       — Ты слышишь меня? — прошептал я, и звук затерялся в гулкой тишине комнаты. Ответа не было. Только дыхание. — Наверное, нет... И слава Богу. Потому что, если бы ты слышал — ты бы возненавидел меня ещё сильнее. Если это вообще возможно.       Шёпот становился громче, переставая быть вопросом и превращаясь в исповедь, которую я не мог держать в себе. Он тёк из меня, как гной из вскрытого нарыва.       — Я... Я не всегда был таким. Таким монстром, — голос сорвался на слове «монстром». Он звучал чуждо, но правдиво. — У меня был брат. Младший. Глупый, доверчивый... Он верил, что я всегда поступлю правильно. Я был для него примером, идолом. Он ищет меня, знаешь ли? Полез на этот остров, чтобы спасти своего пропавшего братика, рискуя карьерой, жизнью, честью.       Горькая, истерическая усмешка вырвалась наружу.       — А я... Я выстрелил в него, думал, нет другого выхода. Пуля прошла навылет, он упал в ледяную воду с высоченного обрыва. Я приказал бывшему капитану нашего корабля спасти его, но я, конечно, не был уверен, что при падении брат выживет. Какая наглость, да? После этого... Приказывать ему жить.       Я закрыл глаза, но от этого картина стала только ярче. Лицо брата, искажённое болью и непониманием: «За что...? Ин Хо...»       Я отвожу взгляд, пальцы непроизвольно теребят край рубашки. В горле стоит ком, и я сглатываю его с усилием, чувствуя, как каждое слово отдаётся болью где-то глубоко внутри.       — Ты ведь... Ты с ним знаком. С моим братом. Хван Джун Хо, — пауза. Я закрываю глаза, пытаясь собраться с мыслями, но они разбегаются, как испуганные тараканы. — Вы же объединились тогда, чтобы найти этот проклятый остров. Остановить меня. Остановить игры.       Я делаю глубокий вдох, но он не приносит облегчения, только жжёт лёгкие.       — После того, как я... После того, как я тебя забрал, он с твоими людьми отправился в море. На поиски.       Голос срывается, и я на мгновение замолкаю, пытаясь выдавить из себя следующую фразу.       — Он пошёл к тому самому капитану. Который когда-то вытащил его из воды. По моему приказу.       Горькая усмешка вырывается сама собой. По моей же иронии.       — Два года. Два долгих года он бороздил море, обшаривал десятки островов. И всё зря. Разумеется, зря.       Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.       — Потому что на его карте... На той карте, что он с таким упорством составлял... Нужного острова никогда и не было.       Воспоминание накатывает внезапно, острое и колкое.       — Я же играл с ним так раньше. Помню, мы играли в «морской бой». А я... А я просто не расставлял свои корабли. Вообще, — короткий, нервный смешок. — Он злился, негодовал... А после своей победы я показывал ему чистый лист. И мы с визгом носились по всему дому, пока мама не загоняла нас спать. Сейчас нас никто не загоняет...       Ностальгия сменяется тяжестью, давящей на грудь.       — Он так и не научился. Не научился видеть обман. Он разделил вашу команду на два корабля. Капитаном своего поставил Пак Ён Гиля... А второго...       Я закусываю губу, отводя взгляд в сторону, не в силах выдержать даже воображаемого взгляда.       — ...второй капитан — тоже мой человек, подчинённый. Все эти дни, пока ты здесь, они искали нас. Тебя и меня. Слепо, отчаянно.       Голос становится тише, переходя в шёпот, полный саморазрушения.       — Он даже нашёл тот остров. Тот самый утёс, с которого... С которого я в него стрелял. А он... Он стрелял в меня, не зная, кто скрывается под маской.       Я замолкаю, давая этим словам повиснуть в воздухе тяжёлым ядовитым облаком.       — Скоро они вернутся на берег. Игры закончились. Но в их команде... — я снова сглатываю ком, который не желает уходить. — В их команде есть раненые. И есть... Потери.       Я медленно откидываюсь назад, мои плечи упираются в холодную стену. Я провожу рукой по лицу, как бы пытаясь стереть невидимую маску, и пальцы слегка дрожат. Я делаю глубокий, прерывистый вдох, прежде чем начать, и голос звучит приглушённо, с горькой усталой интонацией.       — А ещё была... Жена, — произнести это слово казалось больнее, чем прикоснуться к открытому нерву. — Она болела. Я брал кредиты, унижался перед каждым банкиром, ползал на коленях... А они смотрели на меня, как на мусор. А она угасала. И я ничего не мог сделать.       Теперь я уже не шептал. Я говорил громко, чётко, вбивая каждое слово в тишину, как гвоздь в крышку собственного гроба. Я обращался не к нему, а к тому призраку, которым сам стал.       — Ты знаешь, что такое выбирать? — прошептал я, и голос мой звучал хрипло, как скрип ржавой двери. — По-настоящему выбирать? Когда тебе говорят: «Или она, или ребёнок». И она смотрит на тебя такими глазами... Полными такой любви и такого ужаса... И говорит: «Спаси нашего ребёнка». И ты понимаешь, что не в силах её переубедить. Что её решение — это закон. А твоё — лишь жалкая попытка его исполнить.       Я сглотнул ком, вставший в горле. Вкус был медный, как кровь.       — Я был полицейским. Чистым. Идеалистом. Глупым идиотом, который верил в справедливость. А потом... Потом нужны были деньги. Очень много денег. Не на машину, не на дом. На жизнь. На её жизнь. И на жизнь того... Того ребёнка, которого она так отчаянно хотела спасти.       Я закашлялся, и кашель был сухим, лающим.       — Мой давний клиент, узнав о положении, предложил помощь. Я взял. Не украл. Взял в долг. А для моих чистых начальников разницы не было. Взятка, сказали. Пятно на мундире. Вышвырнули меня, как мусор. А она... Она всё это видела. Видела, как я унижаюсь, как меня ломают. И её это добило быстрее, чем болезнь.       — И тогда меня пригласили в игры. Двадцать восьмые. Мой номер был сто тридцать два. Я думал — это шанс. Единственный шанс всё исправить. Пройти через ад, заплатить своей кровью и выйти с деньгами на её спасение. Я был готов на всё. Лгать, предавать, убивать... — голос сорвался. — И я это делал. А в последнюю ночь... Ко мне подошёл солдат, он повёл меня на верхние этажи, Иль Нам сказал... Сказал взять нож. Убрать остальных. Обеспечить свою победу. И я... Я взял. Я сделал это. Я выиграл.       Я зажмурился, но от этого картина стала только ярче.       — Кровь на руках, не моя, чужая, липкая и тёплая. Всех, как первого: трясущимися руками протыкаю глотку, бурлящая венозная кровь вытекает, измазав шею и нож, на котором уже нет чистого металла. От этого лежащий пробуждается, с сумасшедшим животным страхом его глаза выпучиваются. А я впадаю в безумие и, войдя в поток, наношу около двадцати ножевых ранений, даже маньяки, которых я искал, наносили меньше страданий давно мёртвой плоти. И так всех до единого...       Ком казался уже размером с вселенную. Это пик. Я опять сглотнул с нечеловеческими усилиями.       — Я прибежал в больницу с чемоданом кровавых денег... Таким грязным, таким вонючим от страха и пота... — рыдание вырвалось наружу, грубое и неуклюжее. — А она уже не дышала. Просто лежала... В морге, холодная. И ребёнка не стало. Ничего не стало. Только я и этот чемодан. Этот проклятый, никому не нужный чемодан!       Я ударил кулаком по полу, и боль пронзила костяшки.       — А он, Иль Нам, снова нашёл меня. Сказал: «Ты сильный. Ты сделал то, что нужно. Жизнь — это игра, а у нас тут вечный сезон». И я... Я согласился. Потому что куда мне было идти? К кому возвращаться? Я продал душу, совершил самое страшное, что только можно представить... И всё оказалось напрасно. Моя жертва не имела никакого смысла! Игры... Они стали моим наказанием. Моим личным адом. Каждый сезон, каждый новый участник, каждый крик... Это было напоминание. О том, кем я стал. О том, что я выбрал нож. О том, что я опоздал.       Я смотрел на его неподвижную фигуру, и слёзы текли, смешиваясь с кровью и потом.       — И знаешь, как я оправдывался? Ницше. Читал его, представляешь? «Бог умер», «мораль рабов», «сверхчеловек»... — я фыркнул с презрением, в первую очередь к себе. — Я вообразил себя этим «сверхчеловеком». Тем, кто стоит по ту сторону добра и зла. Кто творит свои правила. Я смотрел на игры свысока, с холодным любопытством, думая, что изучаю человеческую природу. А сам... Сам просто трус. Трус, который боится признаться, что получает удовольствие от власти. Что ему нравится, когда от него зависят жизни. Что он... Что он просто мстит этому миру за свою боль. Я построил себе башенку из слоновой кости, уселся в ней и вообразил себя богом. А сам трясся от страха, что кто-то увидит, какой я жалкий, ничтожный червь внутри.       Слёзы текли по моему лицу, но я уже не пытался их смахнуть. Я смотрел на его неподвижную фигуру, и слова лились рекой — горькие, саморазрушительные, правдивые, как никогда.       — Я ненавидел тебя, Ки Хун. Не только потому, что ты был лучше меня. А потому, что ты выиграл честно. Ты прошёл до конца, не предав себя. Ты не взял в руки нож. И даже выиграв, ты не потратил эти деньги. Ты остался человеком. А я... Я стал Ведущим. Творцом ада для таких же, как я. Надев маску, я думал, что спрячусь. Но она приросла к коже. И теперь, когда я смотрю в зеркало, я вижу не человека. Я вижу номер сто тридцать два. Я вижу того, кто взял нож. Я вижу пустое место у больничной койки.       Я замолчал, обессиленный. В горле стоял ком, дышать было больно. Я вывернул наизнанку свою душу, показал всё самое гнилое и мерзкое, что в ней было. И всё, что я слышал в ответ — это тихое, ровное дыхание. Это молчание было страшнее любого осуждения. Я кричал в бездну своего прошлого, а откликом была лишь тишина и неподвижная фигура человека, которого я сломал.       — Я должен спасти тебя, понимаешь? Спасти тебя и ребёнка. Вот только, что мне делать? Я пришёл сюда, чтобы добить тебя, я хотел рассказать кое-что о твоей игре с О Иль Намом... Ты же тоже, как ВИП-гость, стоял и смотрел, как тот бездомный умирает от холода, но ты продолжал стоять, ты поставил свои интересы, своё желание узнать правду выше человеческой жизни... Какой бы сильной ни была бы вера в людей — ты не должен был... Во всяком случае, это ни в коем случае не твоя вина...       И вот, спустя вечность, я увидел это. Сначала мне показалось, что это игра света. Но нет. Его веко дрогнуло. Непроизвольно, как у спящего человека, которого беспокоит назойливая муха. Затем — ещё раз. Медленно, невероятно медленно, его взгляд, до этого застывший и расфокусированный, начал смещаться. Он не сразу нашёл меня. Он скользнул по полу, по стене, по кровавому пятну на моем плече, и наконец остановился на моём лице.       В его глазах не было понимания. Не было ненависти. Не было узнавания. Был лишь первобытный, животный вопрос. Вопрос существа, которое только что родилось в муках и не понимает, где оно, кто оно и что это за огромное, искажённое болью лицо склонилось над ним.       Он медленно, с трудом, словно рискуя сломать хрупкие шейные позвонки, повернул голову в мою сторону. Его губы, уже не такие белые, шевельнулись, пытаясь издать звук. Получился лишь хриплый, сорванный шёпот, больше похожий на скрежет.       — …кто…       Это было всё, на что он оказался способен. Один-единственный слог, вобравший в себя весь ужас мироздания. И в этом слоге, в этом первородном страхе, я наконец увидел его. Не игрока 456, не победителя, не объект моей больной одержимости, а человека. Сон Ки Хун. Израненный, сломленный, но живой.       И я понял, что мой путь искупления только начинается. И он будет в тысячи раз страшнее, чем любая игра на острове. Потому что теперь мне предстояло не просто вернуть его к жизни. Мне предстояло помочь ему снова захотеть в ней остаться.