Игра в исповедь [457]

      Я лежу, уставившись в потолок, в тусклую, пыльную люстру, что висит тут, словно призрак притворной роскоши. Свет её слаб, жалок, но для моих воспалённых глаз, привыкших к мраку собственной души, он режет с нестерпимой жестокостью. Слёзы выступили предательски, искажая восприятие, и вот уже каждый жёлтый лучик кажется мне тонкой, почти осязаемой нитью, тянущейся из того мира, что я сам для себя погубил. В этом полусне, в этом трансе, я заново прожил три года — нет, не прожил, а пронёсся вихрем, — я подошёл к последней неделе и каждый миг этой роковой недели врезался в память острее, чем все девять предыдущих лет пустоты.       Порой меня охватывал животный, дикий ужас, леденящий душу. Ужас от осознания, что за девять лет в этих стенах, залитых ложным золотом и настоящей кровью, навеки сгинули четыре тысячи душ. А за всё время — шестнадцать тысяч двести. Шестнадцать тысяч двести пар глаз, чьи незримые взгляды я чувствую на себе ежесекундно. Они следят за мной из каждой щели, из отражений в огромных зеркалах, из самой этой удушающей роскоши, что стала моей позолоченной клеткой и саваном одновременно. Это и есть моё истинное наказание — не смерть, а вот это вечное, нескончаемое присутствие.       Сейчас же мною овладело странное, почти детское умиротворение. Я успокаиваю себя мыслью, что едкий, сладковатый запах крови, навечно въевшийся в мрамор и бетон — это запах моей собственной крови. Голова чугунная, невыносимо тяжела, но я, собрав всю волю, оторвал её на несколько сантиметров от холодного пола и посмотрел на Ки Хуна.       Он убит. Убит мной и той чудовищной истиной, что на него обрушил. Теперь для него всё встало на свои места, и эти места оказались на дне ада. Я никогда не видел у человека такого состояния. В его глазах не просто не было желания жить — в них не было и намёка на жизнь. Это была пустота, абсолютная, всепоглощающая. Если бы я мог проникнуть в его мысли сейчас, я бы сошёл с ума в тот же миг. Неужели этого я добивался? За что? За какие грехи ему выпала эта участь? Лишь за то, что он не сумел простить себя? Всё, что он делал всё это время, не было...       Мысль оборвалась, сметённая лихорадочным ознобом, который сковал всё тело. В глазах потемнело — нет, не потемнело, а будто я сам провалился в абсолютный мрак, увидев его своими глазами. В ушах зазвенела пронзительная, сметающая всё тишина, от которой череп готов был расколоться на тысячи осколков. Меня затошнило с такой адской силой, что всё внутри перевернулось. Цвет кожи, должно быть, стал меловым, мертвенным, будто из меня выкачали всю кровь разом, оставив лишь пустую, холодную оболочку.       «Воли нет?» — пронеслось в воспалённом мозгу.       Ки Хун был идеальной жертвой, податливым воском в моих руках. Но даже в этом состоянии, даже сломленный до основания, он не повторил моего чудовищного преступления. Тогда он был готов принести в жертву счастье дочери и жизнь матери ради спасения одного-единственного человека, пусть и монстра. А теперь... Теперь он согласился обречь на смерть невинное дитя, чистый лист. И это была моя вина.       Я с нечеловеческим усилием поднял торс, голова болталась на шее, как у марионетки с порванными нитями. Я чувствовал себя восставшим зомби, вампиром, высосавшим жизнь сначала из себя, а теперь и из него. Я подполз, встал на колени в шаге от него, заглядывая в лицо.       Глядя на это тело, которое когда-то было Сон Ки Хуном из Санмундона — живым, яростным, полным огня, — я почувствовал нечто новое. Каменная скорбь внутри вдруг дрогнула. В этот миг я был уверен — да, сейчас я смогу! Смогу наконец достать пистолет и выпустить в себя всю обойму, всю тысячу пуль, что годами копились в моей душе. Но... Сейчас на мне лежала иная, бешеная по своей тяжести ответственность. Перед ним. За него. В этом его состоянии, в этой абсолютной смерти при жизни, виноват только я. Я вломился в его душу и разорил её до тла. И я обязан его воскресить. Я должен.       И вот, сквозь ледяной ужас и тошноту, по телу разлилось странное, давно забытое тепло. Оно шло от сердца, сжимаемого тисками, к вискам, заставляя кровь бежать быстрее. Оно возвращало чувство в конечности, краску — на мертвенно-бледные щёки. Вся кожа запылала румянцем стыда и осознания. С тех самых пор, как я перестал быть Хваном Ин Хо, я впервые чувствовал в себе столько жизни — дикой, мучительной, невыносимой. Сердце колотилось, рвясь из груди, дыхание стало частым и прерывистым, как после изнурительного марафона.       Я наклонился вплотную к его лицу, почти касаясь его лбом. Его тело не дрогнуло. Глаза, широко открытые, были стеклянными и пустыми, как у фарфоровой куклы. Свет в них угас, не осталось и искры. Он не моргал. Бледность кожи и алеющая на ней кровь делали зрелище сюрреалистичным и окончательно невыносимым.       Тут я ощутил экстренную, животную необходимость хоть что-то предпринять — не думать, не анализировать, а действовать, как действуют, спасая тонущего, вкладывая дыхание в ледяные уста. Мой взгляд, обезумевший, мечущийся, нашёл точку опоры — его губы. Бесцветные, сухие, чуть приоткрытые в немом крике, который так и не сорвался. Сейчас в моей голове не было мыслей, не было философии, не было Ницше — лишь первобытный, доходящий до спазма инстинкт: оживить. Вернуть тепло.       Я не отрывал от них взгляда, словно гипнотизируя, сам себя погружая в транс. Медленно, как во сне, я приблизил свое лицо к его. Я чувствовал слабое, холодное дыхание, едва колышущее воздух. Мои губы, такие горячие, обожжённые внутренним пожаром, дрогнули.       Первым было просто касание. Соприкосновение кожи с кожей. Шероховатая, потрескавшаяся поверхность его губ и мягкая, влажная от нервного дыхания поверхность моих. Это был не поцелуй ещё — это была проба, проверка реальности, как будто я прикладывал руку к раскаленному металлу, ожидая боли.       Но боли не последовало. Была лишь леденящая прохлада, всасывающая в себя моё тепло, как промёрзшая земля впитывает первый луч весеннего солнца. И тогда инстинкт взял верх. Я сильнее прижался к ним, уже не касаясь, а приникая. Мои губы разомкнулись, обволакивая его холод, пытаясь растопить его своим жаром. Я чувствовал каждую микроскопическую трещинку, каждую частичку сухости, и мне страстно захотелось сгладить их, увлажнить, исцелить.       Это уже был поцелуй. Глубокий, неистовый, лишённый всякой чувственности, кроме чувственности самого акта жизни, передаваемой из уст в уста. Я дышал в него. Я вливал в него своё дыхание, свою ярость, свою неистовую, чудовищную волю к жизни, которая вдруг проснулась во мне с такой силой. Мне казалось, я чувствую, как по его губам пробегает едва заметная дрожь, как мельчайшие капилляры наполняются кровью, приглашая слабый румянец. Я вошёл в поток этого безумного ритуала, я уже не думал, что делаю — я делал. Я был лишь проводником, сосудом, через который жизнь из меня, переполненного ею до боли, перетекала в него, опустошённого. Это был поцелуй-искусственное дыхание, поцелуй-заклинание, поцелуй-исповедь и причастие одновременно.