Игра в исповедь [457]

      Время в комнате, врезанной в скалу, текло иначе. Оно не делилось на день и ночь, не отмерялось часами. Оно было густым, вязким и однородным, как смола. Его единственным мерилом было дыхание Ки Хуна — ровное, глубокое, погружённое в целительный, животный сон. Я сидел, подтянув колени к груди, спиной к холодной, шершавой стене, и слушал его. Этот звук был моим компасом, моим хронометром в этом абсолютном мраке. Каждый его вдох был каплей воды в пустыне моего отчаяния, каждый выдох — подтверждением, что я не остался один в этой каменной могиле.       Сон не ушёл бесследно. Он витал в спёртом воздухе, как призрак, осязаемый и реальный. Я всё ещё чувствовал на губах прохладу ромашек, а в ушах звенела тишина того поля, нарушаемая лишь шёпотом ветра и биением нашего с ним сердца. И её слова: «Тебе позволено». Они жгли изнутри, смешиваясь с едкой кислотой стыда. Как я смел? Как я смел искать утешения, разрешения, любви, когда являлся причиной такого непоправимого зла?       Но рационализация, мой верный слуга и тюремщик, уже шептала на ухо свои успокоительные речи. Это был всего лишь сон. Продукт истощенной психики, всплеск подсознания, пытающегося сшить разорванную в клочья душу. Никакого разрешения не было. Не было и поля. Была лишь эта комната, этот мужчина, чью жизнь я исковеркал, и я — его мучитель и сиделка.       И всё же что-то сломалось. Какой-то внутренний барьер, плотина, сдерживающая самые тёмные воды моей души. Ненависть, которую я лелеял, как последнее оправдание своему существованию, куда-то испарилась, оставив после себя лишь горький пепел и огромную, всепоглощающую усталость. Я устал ненавидеть. Устал играть роль. Устал от самого себя.       Его дыхание изменилось. Стало менее глубоким, более прерывистым. Он пробуждался. Во мне всё сжалось от нервного ожидания. Каким он проснётся? Вернётся ли в него тот обезумевший от ужаса и боли зверь, каким я видел его перед тем, как нас поглотил сон? Или в его глазах останется хоть крупица того хрупкого понимания, что было в мире ромашек?       Раздался тихий, болезненный стон. Скрипнули половицы под телом, зашелестела ткань. Он поворачивался на бок.       — Тихо, — прошептал я в темноту, и мой голос прозвучал сипло и непривычно громко. — Ты в безопасности.       Движения прекратились. Я чувствовал, как он замер, прислушиваясь, пытаясь сориентироваться в кромешной тьме и в новом, странном качестве моего голоса, в котором не было ни привычной издёвки, ни холодного безразличия.       — Где… — его голос был скрипучим, высохшим. — Вода…       Я уже был готов к этому. За время его сна я, двигаясь на ощупь, как крот, обследовал ближайшее пространство. Мои пальцы наткнулись на пластиковую бутылку с минеральной водой, стоявшую у стены — ту самую, что я принёс ему ранее. Я открутил крышку и, не вставая с колен, протянул бутылку в направлении его дыхания.       — Вот. Пей. Медленно.       Последовала пауза. Я слышал, как он приподнялся на локте, чувствовал его нерешительность. Он всё ещё не доверял мне. И был прав. Но жажда — физиологическая, неумолимая потребность — оказалась сильнее страха. Послышалось тихое хлюпанье, сглотнул. Он пил жадно, большими глотками, задыхаясь.       — Медленнее, — снова сказал я, и в моём голосе невольно прозвучала та самая интонация, которой я когда-то отдавал приказы подчинённым. — Иначе будет плохо.       Он послушался. Звуки питья стали более размеренными. Через минуту он отодвинул бутылку.       — Спасибо, — прохрипел он. И это простое, вежливое слово, сорвавшееся с его губ почти машинально, прозвучало в этой темноте как величайшая из дипломатических речей. Оно не означало прощения. Оно означало лишь признание факта: я дал ему воду, а он это заметил.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил я после паузы, сам удивляясь своей настойчивости. Мне нужно было знать. Мне нужно было услышать его голос, понять, кто сейчас со мной в этой комнате — жертва, враг или… Тот самый человек с поля ромашек.       Сначала он не ответил. Я слышал, как он переводит дыхание, как будто прислушивается к собственному телу.       — Пусто,— наконец выдавил он. — Как будто… Всё выскоблили изнутри. И болит. Всё болит.       — Это нормально, — сказал я, и мои слова прозвучали глупо и неестественно, как у плохого актёра, пытающегося сыграть доктора. — Твой организм пережил сильнейший шок. И психический, и физический. Боль — это… Это хорошо. Это значит, что ты живёшь.       Он фыркнул — короткий, сухой, безрадостный звук.       —Ты знаешь толк в шоках, да?       — Да, — без колебаний согласился я. — Я и сам недавно вышел из одного.       Наступило молчание. Густое, насыщенное невысказанными мыслями. Мы сидели в полной темноте, разделённые всего несколькими метрами, но пропасть между нами казалась по-прежнему бездонной.       — Тот сон… — начал он неуверенно, и моё сердце ёкнуло. — Это было… Реально?       Я закрыл глаза, хотя в темноте это не имело никакого значения.       — Что есть реальность, Ки Хун? — ответил я вопросом на вопрос, прячась за привычную философскую риторику. — Эта комната? Боль? Страх? Или то поле? Тишина? Возможность говорить? Что из этого для тебя реальнее?       Он помолчал, обдумывая.       — Я не хочу, чтобы то поле было сном, — тихо признался он, и в его голосе прозвучала такая щемящая, детская уязвимость, что у меня перехватило дыхание.       — Тогда пусть оно и не будет сном, — выдохнул я. — Возьми его с собой. Сюда. В эту комнату. Никто не может запретить тебе это сделать.       — Сложно, — прошептал он. — Здесь… Здесь пахнет страхом, кровью. И тобой.       Его слова не были оскорблением. Это была констатация факта. Я был частью этого ада, его неотъемлемым элементом. Запах моего пота и крови, моего отчаяния, моего греха въелся в стены этой комнаты.       — Я знаю, — сказал я. — И мне жаль.       Снова пауза. Более длинная на этот раз.       — Что случилось?— спросил он наконец. — Почему ты… Другой? Ты как Ён Иль.       Я глубоко вздохнул. Пришло время. Время говорить. Не для того, чтобы оправдаться — никакие оправдания здесь не работали. А для того, чтобы… Что? Чтобы сбросить груз? Чтобы он увидел не монстра, а человека? Эгоистичная потребность.       — Ты был не первым, кого я сломал, — начал я, глядя в темноту прямо перед собой, представляя его силуэт. — Но ты… Ты оказался последней каплей. Той, что переполнила чашу. Я смотрел на тебя, на то, во что я тебя превратил, и… Я увидел себя. Таким, каким я стал много лет назад. Таким же пустым. Таким же мёртвым при жизни. И мне стало страшно. Не за тебя. За себя. Я понял, что если ты умрёшь окончательно, то и во мне умрёт последняя надежда на… На что-то человеческое.       Я говорил медленно, с трудом подбирая слова, вытаскивая их из самого нутра, как занозы.       — Я ненавидел тебя за твою чистоту. За то, что даже пройдя через игры, ты не ожесточился до конца. В тебе оставалась искра. А я свою потушил давно. Затоптал в грязь. И увидев тебя, я понял, что эта искра — единственное, что имеет значение в этом аду. И я… Я попытался её задуть. А в итоге…       Я замолчал, не в силах продолжать.       — В итоге ты её разжёг? — тихо подсказал он.       Я горько усмехнулся в темноте.       — Нет.Ты сам её разжёг. Своим… Своим упрямством. Своим нежеланием умирать. Даже когда твой разум отключился, твоё тело, твоя душа продолжали бороться. И это… Это меня сломало. Окончательно.       Мы смолкли. Его дыхание стало чуть громче, чуть увереннее. Казалось, тьма вокруг нас немного поредела, стала не такой абсолютной.       — Я голоден, — вдруг сказал он, и это прозвучало так обыденно, так по-человечески, что я невольно улыбнулся.       — Я знаю, — сказал я. — Я тоже.       Я снова пополз на ощупь. Ранее, пока он спал, я нашёл не только воду. В кармане моего плаща Ведущего, висевшего на спинке стула, лежал кусок протеинового батончика — спрессованная, безвкусная масса, оставшаяся с тех времен, когда я ещё исполнял роль Распорядителя и мог позволить себе такие мелочи. Я нашёл его на ощупь, развернул и разломил пополам.       — Держи, — я протянул ему в темноту свою половину. — Еда не ахти, но это лучше, чем ничего.       Наши пальцы снова встретились в темноте. На этот раз он не отдёрнул руку. Он взял свой кусок, и я услышал, как он осторожно откусил.       Мы ели молча, в кромешной тьме, прислушиваясь к звукам собственного жевания. Это был самый странный, самый сюрреалистичный пир в моей жизни. Не было ни свечей, ни изысканных блюд, ни дорогого вина. Были лишь мы двое, протеиновый батончик и непроглядный мрак. И всё же в этом было что-то… Сакральное. Как причастие. Мы делили не просто еду. Мы делили хлеб нашего общего страдания.       Когда мы закончили, он снова заговорил.       — Что теперь? Они придут? Твои люди?       — Нет, — ответил я уверенно. — Я отдал чёткий приказ не беспокоить меня до особого распоряжения. Для них я всё ещё Ведущий. Они боятся ослушаться.       — А если… Если мы никогда не выйдем отсюда?       Этот вопрос висел в воздухе между нами с самого начала. Я ответил на него так же честно, как мог.       — Тогда мы умрём здесь. Но, думаю, теперь уже не в одиночку.       Он не ответил. Но я чувствовал, что мой ответ его не испугал. Возможно, даже принёс какое-то облегчение.       — Расскажи мне о ней, — неожиданно попросил он. — О своей жене.       Просьба была настолько неожиданной, что я на мгновение опешил. Зачем ему это? Чтобы понять меня? Чтобы найти новую болевую точку? Или… Чтобы просто поговорить? Чтобы услышать человеческий голос в этой темноте, даже если этот голос будет рассказывать о боли.       Я колебался. Говорить о ней было всё равно что ковырять пальцами незажившую рану. Но я почувствовал, что должен. Ему. И себе.       — Её звали Со Ын, — начал я, и имя, произнесённое вслух, обожгло мне губы. — Мы встретились, когда я ещё был курсантом. Я был простым лейтенантом, она… Она приходила туда рисовать пейзажи для какой-то выставки. Я увидел её сначала издалека — хрупкую, с мольбертом, совсем не вписывающуюся в этот мир преступлений и улик. Она казалась пришелицей из другого мира.       Я замолк, позволив воспоминанию нахлынуть. Картина была такой ясной, будто это было вчера.       — Она рисовала не то, что было. Она рисовала то, что могло бы быть. На её картинах унылые кабинеты утопали в зелени, а вместо документов на столе там были ангелы. Она видела красоту там, где её не могло быть по определению. И… Она увидела что-то во мне. Что-то, чего я сам в себе не видел.       Я глубоко вздохнул. Самое трудное было впереди.       — Она заболела через пять лет после свадьбы. Сначала просто усталость, потом желтуха, потом… Потом диагноз. Цирроз. Не алкогольный. Аутоиммунный. Её собственное тело объявило ей войну. Печень… Она просто отказывалась работать. Врачи разводили руками. Говорили, нужна пересадка. Деньги… Нужны были безумные деньги.       Голос мой начал срываться. Я сглотнул ком в горле, пытаясь взять себя в руки.       — Я сделал всё, что мог. Занял у всех, сколько мог. У друзей, у родственников. Потом друзья кончились. Пошли ростовщики. Сначала те, что под проценты помесячно. Потом… Потом те, что под проценты в день. Я брал. Я не видел другого выхода. Я работал на трёх работах. Спал по три часа. А она… Она угасала на глазах. Жёлтая, отёкшая, с животом, раздутым от асцита… Но всё равно улыбающаяся. Говорила, что мы справимся.       Я замолчал, давая ему прочувствовать весь ужас того времени. Воздух в комнате стал еще тяжелее.       — А потом мой клиент, которому я помог раскрыть дело об угоне его автомобиля, предложил мне помощь, а я не думая... Да и как можно в такой ситуации думать... Это посчитали взяткой... Начальник отдела уголовного розыска своего района, майор, шестнадцать лет стажа… Мне сказали, что это «пятно на мундире». На самом деле, я просто был в отчаянии. Как раз тогда после очередных анализов, оказалось, что Со Ын беременна. Врачи твердо заявили: «Либо Со Ын, либо ребёнок, и то шансов почти нет». Она была такой упрямой.. В этом вы похожи... Она захотела спасти ребенка. Её слово — закон. Я уговаривал, как мог, но она ни в какую. Потом я пошёл к одному из начальников преступной группировки, дело которой когда-то вёл. Это страшный человек. Я на коленях умолял его дать в долг хоть миллион вон, но только после того как я исползал все эти грязные полы, он швырнул мне в лицо помятую пачку. Проценты просто бешеные. Потом он пришёл ко мне в цех, при всех потребовал деньги. Я упал на колени. Умолял дать отсрочку. Плакал. А он… Он смеялся. На следующий день пришёл приказ об увольнении «за прогулы».       Я сжал кулаки, и ногти впились в ладони. Унижение того дня было таким же острым, как и тогда.       — После этого всё покатилось под откос. Кредиторы, как стервятники, почуяли, что я слаб. Они приходили домой. Пугали её. Однажды… Однажды они разбили все её картины. Всё, что у неё осталось. Она тогда просто сидела и смотрела на осколки стекла и растерзанную акварель… И не плакала. Просто смотрела. А я… Я стоял на коленях и собирал обломки, пытаясь склеить хоть что-то, хоть один её рисунок…       Голос мой окончательно сорвался. Я чувствовал, как по щекам текут слёзы, но не мог их остановить. Я почти не плакал с тех пор, как она умерла.       — Она умерла в той же палате, среди запаха лекарств и безнадежности. Я не держал её за руку, меня не было рядом, в этот момент я с яростью терзал ножом тело игрока, ставшего мне товарищем... Потом, когда я приехал в больницу с чемоданом этих кровавых денег, она уже ничего не видела. Палата опустела.       Я умолк. Рыдания душили меня. Я дал им выйти, не пытаясь остановить. В этой темноте, перед этим человеком, мне не нужно было прятаться.       Он молчал. Я слышал его дыхание — тихое, ровное. Он слушал. Просто слушал. И в его молчании не было осуждения. Было лишь понимание. Он знал, что такое долги. Знал, что такое отчаяние.       — Прости, я ведь всё слышал, когда ты рассказывал о ней той ночью, перед второй игрой. И я слышал, когда ты рассказывал всё: о маме, о Джун Хо, о Со Ын, — сказал он наконец, и его голос был очень тихим. — Мне жаль.       — Мне тоже, — выдохнул я, вытирая лицо рукавом. — Мне жаль, что я не смог её спасти. И мне жаль, что я пытался спасти её память такими… Чудовищными способами. Я думал, что если стану сильным, если получу власть и деньги, то смогу… Искупить свою слабость. Отомстить миру за её боль. А в итоге… Стал ещё одним монстром, ломающим жизни.       — А что… Что бы она сказала? — осторожно спросил он. — Увидев тебя сейчас? Увидев… Нас?       Я закрыл глаза и представил её лицо. Не то, что снилось мне — светящееся, прощающее. А настоящее — живое, с тёплым, немного грустным взглядом.       — Она бы сказала: «Ин Хо, хватит прятаться в темноте. Пора выходить на свет». И… Она бы дала мне пощёчину. За то, что я сделал с тобой.       Он тихо рассмеялся — впервые за всё это время. Короткий, хриплый, но настоящий смех.       — Думаю, она была мудрой женщиной.       — Да, — согласился я. — Гораздо мудрее меня.       Мы снова замолкли, но на этот раз тишина была другой. Более мирной. Более принятой. Мы сидели в темноте, два сломленных человека, связанные невидимой нитью общего горя, и впервые за долгие годы нам не было одиноко.       Внезапно где-то в вышине, за пределами нашей комнаты, раздался глухой, металлический скрежет. Мы оба вздрогнули и замерли, прислушиваясь. Это был первый внешний звук за всё время нашего заточения. Скрип повторился — протяжный, ржавый, словно открывалась тяжёлая, давно не использовавшаяся дверь или люк.       Сердце моё бешено заколотилось. Это Хи Сун? Но я не отдавал приказа… Или отдал? В помутнении сознания?       Я почувствовал, как Ки Хун напрягся, его дыхание стало частым и прерывистым. Он снова испугался. И я вместе с ним.       Послышались шаги. Тяжёлые, мерные эхо в пустом пространстве за дверью нашей комнаты. Они приближались.       — Ин Хо? — прошептал Ки Хун, и в его голосе снова послышались нотки паники. — Что это?       Я не ответил. Я встал на ноги, снял со стула форменный плащ и надел его, попутно вытирая слёзы.       Шаги остановились около моего кабинета, это дверь напротив. Последовала пауза, напряжённая, полная неведомой угрозы. Затем щёлкнул замок, и дверь со скрипом отворилась.       Я открыл нашу дверь, встав напротив него. В проёме стояла высокая, массивная фигура в знакомой чёрной униформе офицера. Он обернулся.       — Мы получили сигнал тревоги с вашего локатора. Прерывистый. Решил проверить… Всё в порядке?       Его лицо скрывалось в тени, но я почувствовал на себе тяжёлый, безразличный взгляд сквозь прорезь маски.       Внутри всё замерло. Старая маска, привычная роль сама наползла на моё лицо, как вторая кожа. Я выпрямился, и голос мой зазвучал холодно и властно, без тени недавних слез.       — Ты забыл правила? В этом месте все равны перед ними. Не говорить пока старший не даст разрешения! Всё в порядке, — отрезал я. — Это была… Проверка. Проверка систем оповещения. Свободен.       Офицер без задержек покинул нас, это мне в нём нравится. Ему не до чего нет дела.       Я остался стоять посреди дверного проёма, слушая, как лифт открывается, туда заходит офицер. Двери закрылись. Сердце бешено колотилось. Представление окончено. Актёр вышел из образа.       В темноте послышалось движение. Ки Хун приподнялся на локте.       — Ин Хо? — в его голосе снова слышалась тревога, но уже иного свойства. Не страх перед неизвестностью, а страх перед возвращением старого порядка.       Я повернулся к нему, хотя он не мог меня видеть.       — Все хорошо,— сказал я, и мой голос снова стал просто голосом — усталым, сорванным. — Это ничего не значит. Он ничего не понял.       Но мы оба знали, что это неправда. Что-то изменилось. Дверь открылась. В нашу темноту проник свет. И звуки внешнего мира. Наше уединение закончилось. Теперь нужно было решать, что делать дальше. Игра в кальмара ждала.