Игра в исповедь [457]

      Глухой, утробный гул лифта, увозящего офицера, затих, вновь погребая нас в звенящей, давящей тишине. Она была уже иной, эта тишина — не прежняя, органичная, почти уютная своей обречённостью, а взбудораженная, испуганная, как поверхность воды после брошенного камня. Эхо чужих шагов ещё висело в спёртом воздухе коридора, смешиваясь с запахом пыли, металла и нашего общего, липкого страха.       Тишина, воцарившаяся после затихшего в недрах шахты скрипа лифта, была не просто отсутствием звука. Это была плотная, звенящая субстанция, вязкая и тягучая, как смола. Та тьма, что всего несколько минут назад была нашим саваном и укрытием, нашим исповедальным покровом, вдруг утратила свою интимность. Она стала клеткой, чьи прутья, прежде невидимые, вдруг проступили из мрака, холодные и осязаемые. Воздух, ещё недавно бывший общим воздухом нашего немыслимого перемирия, нашего диалога двух сломленных душ, снова резко разделился. Я чувствовал это по его дыханию за своей спиной: оно вновь стало частым, поверхностным, звериным — дыханием загнанного в угол зверя, учуявшего возвращение охотника.       Я всё ещё стоял спиной к нему, в проёме двери, вцепившись пальцами в холодный, гладкий алюминиевый косяк. Ладони были липкими от пота. Под плотной, дорогой тканью плаща Ведущего сердце колотилось с такой бешеной, неистовой силой, что, казалось, вот-вот сорвётся с последних креплений, разорвёт грудную клетку и шлёпнется на отполированный до зеркального блеска каменный пол, чтобы его растоптали — за ненужность, за предательство, за слабость. Моя рука всё ещё сжимала холодную металлическую ручку двери так крепко, что суставы побелели и заныли. Я солгал. Впервые за долгое время я солгал не из холодного, выверенного циничного расчёта, не для поддержания жуткого мифа о Ведущем, а из страха. Из животного, панического, всепоглощающего страха потерять то хрупкое, едва зародившееся, не имеющее названия «что-то», что успело прорасти между нами за эту бесконечную ночь. Потерять его — того, кто сидел там, за моей спиной, и чьё молчание теперь было оглушительнее любого вопля.       — Ин Хо?       Его голос прозвучал сзади, и в нём не было прежней, клокочущей тревоги. В нём была усталость. Бесконечная, вселенская, исчерпывающая усталость, в которой растворились и страх, и ненависть, и сама воля к вопрошанию.       Я не оборачивался. Не мог. Маска Ведущего, налипшая на моё лицо в тот миг, когда снаружи щёлкнул чужой замок, приросла к коже, впилась в неё когтями. Я боялся, что если повернусь, он увидит не человека, с которым всего час назад делил скудную пищу и память о мёртвых, а того самого монстра в позолоченном мундире. Узрит в моих глазах тот самый отсвет адского, искусственного солнца, что освещал арену игр. Я сглотнул ком в горле, пытаясь вернуть влагу в пересохший, как пепло, рот.       — Он ушёл, — произнёс я, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Ничего… Ничего страшного не произошло. Протокол. Они проверяют, если сигнал с моего локатора пропадает надолго.       Я солгал. Сигнал не пропадал. Я сам, в пьяном угаре, в порыве самоуничтожения, мог нажать кнопку тревоги, не осознавая того. Или же мои метания по комнате, мои крики были приняты датчиками за нападение. Неважно. Важно было то, что дверь была открыта. Наш кокон был нарушен. Строгий, бездушный порядок Игр вновь заявил о своих правах на нас.       Я услышал, как за моей спиной зашелестело, скрипнул пол. Ки Хун медленно, с видимым усилием поднимался. Я почувствовал его взгляд на своей спине, тяжёлый, вопрошающий.       — Он… Он видел? — спросил он тихо.       — Нет, — быстро, слишком быстро ответил я. — Темно. Он ничего не увидел. Для него я всё ещё… Ведущий. Он ничего не понял, — повторил я, и слова показались мне чужими, вышедшими из кого-то другого, из того, кем я был до этой ночи. — Система… Она работает, как часы. Точные, бездушные швейцарские часы. Каждая шестерёнка знает свой зубчик. Он — шестерёнка. Я — шестерёнка. Ты…       Я запнулся, сглотнув горький, солёный ком в горле.       — Ты был ставкой, а теперь… Теперь ты — сбой в механизме, песчинка в шестернях. Моя проблема.       Я наконец отпустил ручку и сделал шаг назад, в комнату, позволив двери медленно, с тихим шипением пневматики, закрыться. Щелчок замка прозвучал, как приговор. Мы снова были в ловушке, но теперь это ощущалось острее, мучительнее. Мы вкусили призрачную свободу — свободу быть собой, без масок — и её у нас отняли.       Я заставил себя обернуться. Темнота по-прежнему была абсолютной, но мне уже мерещилось, будто я различаю смутный, сгорбленный силуэт у спинки массивной кровати из тёмного дуба. Я чувствовал на себе его взгляд. Потерянный, но при этом пронзительно всевидящий.       Я прислонился спиной к холодной, гладкой поверхности двери, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Алкогольное опьянение окончательно прошло, сменившись похмельной, пронзительной ясностью, от которой тошнило. Я сбросил с себя плащ, швырнул его в угол, где он упал бесформенной, тёмной массой.       — Ин Хо, — снова позвал он, и теперь его голос был ближе. Он стоял, держась за спинку кровати, его фигура угадывалась во мраке, как смутная, более тёмная тень. — Ты… дрожишь.       Я засмеялся — коротко, горько, истерично.       — С чего бы? — выдохнул я. — Всё под контролем. Всё как всегда. Просто небольшая… техническая неполадка.       Он не ответил. Его молчание было красноречивее любых слов. Оно висело между нами тяжёлым, невидимым занавесом.       — Ты сказал ему «свободен», — произнёс Ки Хун без всякой интонации, голос его был плоским, как поверхность мёртвого озера. — А ты? Ты свободен?       Он видел меня насквозь. Видел ту панику, тот животный ужас, что охватили меня при звуке шагов. Я, распорядитель, архитектор этого ада, его главный надзиратель, — испугался своего же сторожа.       Горькая, кривая усмешка сама собой исказила мои губы.       — Есть два месяца «свободы», — я сделал шаг в его сторону, потом другой, медленно, как аквалангист на дне, ощупывающий ногами илистое дно. — Свобода — это иллюзия, Ки Хун. Мы с тобой должны были понять это раньше и яснее других.       Я нагнулся перед ним, уже не как молящийся, не как кающийся грешник, а как равный, как сообщник по несчастью. Нащупывая пальцами холодные, отполированные до блеска тысячами прикосновений звенья цепи, приковавшей его к этому месту, я нашёл замок — маленький, холодный, бездушный кусок стали. Механизм щёлкнул с тихим, зловещим, окончательным скрипом, который эхом отозвался в гулкой тишине комнаты.       Он не сразу поверил. Его рука, освобождённая, осталась лежать на спинке кровати, бессильная, почти парализованная долгим заточением и нервным шоком. Он медленно, будто сквозь вату, потёр запястье, на котором проступили багровые, отёчные борозды от железа. Жест был до боли человеческим, жалким и бесконечно трогательным в своей простой, физиологической правде.       — Зачем? — прошептал он, и в его шёпоте слышалось не понимание, а изнеможение. — Теперь я могу тебя убить. Должен был бы. Это было бы… логично, справедливо.       Я отошёл от него, давая пространство, воздух.       — Убей меня, или не убей. Это твой выбор, твоя свобода. Но знай: если ты выберешь жизнь, то нам придётся выбирать её вместе. Или вместе умереть. Третьего не дано. Система не прощает предателей. Она перемалывает их в фарш и скармливает следующим игрокам.       Он молчал. Я слышал, как он шевелится, как с трудом, со стоном, разминает онемевшие, затекшие мышцы. Его высокая, худая фигура, выпрямившись, заслонила собой целый сгусток тьмы. Он сделал шаг ко мне. Я не отпрянул. Я ждал. Удара. Удушья. Острой, разрывающей боли. Освобождения.       Но его рука опустилась мне на плечо, не для того, чтобы нанести удар, а чтобы опереться. Тряслась мелкой, частой дрожью.       — Я… Я не могу больше, — его голос сорвался на полуслове, стал сиплым, надтреснутым. — Ненавидеть, думать, решать. Я пуст, Ин Хо. Ты выскоблил меня дочиста, до самого дна, оставил одну голую, обнажённую боль, и эту… Эту странную, тяжёлую глыбу там, где раньше должно было биться сердце.       Я поднял свою руку, накрыл его ледяные, длинные пальцы. Они были холодны, как мрамор.       — Это не глыба, — сказал я тихо, почти ласково. — Это ответственность. Та самая, о которой я говорил. Она всегда весит много.       — За что? За тебя? — с горьким смешком он задал вопрос.       — За нас, за того младенца.       Мы стояли так в полной, давящей темноте, два призрака в каменном мешке, связанные уже не цепями, а чем-то гораздо более прочным и гораздо более страшным — взаимным признанием, общей бездной страдания и той самой ответственностью, что свалилась на наши плечи, как снежная лавина.       Внезапно его тело напряглось, стало твёрдым, как скала. Его пальцы впились в моё плечо почти до боли.       — Свет, — выдохнул он, и в его голосе прозвучал почти мистический ужас. — Я вижу свет. Там, в конце…       Я ничего не понял.       — Они придут, — уже без паники, с каким-то странным, леденящим спокойствием констатировал Ки Хун. — Сейчас придут, увидят, узнают, убьют. И всё это, всё это было зря.       — Возможно, — согласился я, и моё собственное спокойствие поразило меня. — Но не сразу. Система обожает процедуры, обожает бумажки, отчёты, докладные. Они сначала доложат наверх, потом будут ждать приказа, а приказ… Пока я Ведущий, приказ отдаю я.       Я отпустил его руку, отошёл к стене, нащупал пальцами гладкую, холодную пластиковую панель выключателя. Рука дрогнула. Включить свет — значит окончательно, бесповоротно вернуться в реальность. Увидеть его лицо во всех подробностях, со всеми следами наших ночных мук. Позволить ему увидеть моё — с его морщинами, шрамами, всей его омерзительной историей. Столько крови между нами, столько лжи. Выдержит ли мироздание это зрелище? Не умрём ли мы оба от одного только взгляда, от столкновения с этой жестокой явью?       — Вода, — вдруг сказал он, меняя тему, давая мне возможность собраться. — Там, в коридоре, где большой экран… Я видел, есть вода?       Его вопрос вернул меня в реальность, приземлил. Да. Бар. Комната с телефоном и огромным экраном. Та комната, в которой всё началось с той композицией. Всё в десяти метрах от нас, целый заброшенный мир.       — Да, — кивнул я, хотя он вряд ли видел этот жест в темноте. — Да, есть, вода и виски, еда, консервированная, но я могу принести нормальную.       — Можно… Можно туда? — в его голосе послышалась нерешительность, но и капризная, почти детская надежда. Жажда хоть чего-то, что напоминало бы о нормальности.       Я задумался. Риск? Система слепа и глупа, она отреагировала на сигнал и успокоилась. Но правила… Правила, которые я сам же и устанавливал, запрещали подобные вольности. Но разве я уже не переступил через все правила? Разве не разорвал тот невидимый контракт, что связывал меня с этим местом?       — Можно, — тихо сказал я, принимая решение. — Только осторожно. И… Держись за стену. Ноги тебя ещё не слушаются.       Я снова нащупал ручку. Дверь с тем же тихим шипением отъехала в сторону. Свет из коридора хлынул внутрь, отбрасывая на стены длинные, уродливые тени. После абсолютной темноты нашей комнаты даже этот слабый свет казался ослепительно ярким.       Я вышел первым, озираясь. Коридор был, конечно, пуст. Перед глазами появился я вчерашний в припадке, тащивший чугунную тушу к Ки Хуну. Слева, метрах в пяти, было то самое помещение.       — Иди, — обернулся я к Ки Хуну. — Медленно. Я здесь.       Он появился в проёме, пошатываясь, бледный, как призрак, в своей окровавленной, помятой одежде. Он щурился, болезненно вбирая в себя даже этот скудный свет. Он выглядел беззащитным и по-детски хрупким. Я протянул ему руку, но он не взял её, лишь кивнул, упёрся ладонью в стену и поплёлся вдоль неё, как больной, совершающий свой первый выход из палаты.       Я шёл рядом, чувствуя каждым нервом звенящую тишину вокруг. Казалось, сама скала, в которую было встроено это сооружение, затаила дыхание, наблюдая за нами. Воздух пах сталью, озоном и сладковатой затхлостью кондиционеров.       Комната была больше нашей. Тот же стиль — показная, дорогая роскошь, призванная усыпить бдительность ВИП-гостей, но здесь чувствовалось некое подобие жизни. Барная стойка из тёмного дерева, уставленная хрустальными бокалами и бутылками с затейливыми этикетками. Кожаный диван. На столе — старомодный телефон с дисковым номеронабирателем, тот самый, по которому я когда-то принимал и отдавал приказы.       Ки Хун, опираясь на косяк, замер на пороге, впитывая вид этого места. Для него это была не просто комната, это был символ — логово врага, место, откуда исходили приказы, обрёкшие на смерть его друзей. Это та комната, в которой я решил сломать его.       — Входи, — сказал я, пропуская его вперёд. — Хозяин, как ни крути.       Он переступил себя, шагнул внутрь, и его глаза загорелись странным, лихорадочным блеском. Он медленно прошёлся вдоль барной стойки, провёл пальцами по пыльной поверхности, поднял один из бокалов, посмотрел на него, как на артефакт из другой жизни, и так же медленно поставил на место.       — Я пошёл в уборную, пей что хочешь, — произнёс чёткий низкий голос. Один из моих голосов.       Я уверенно и размеренно прошагал к двери. Веки дёргались. Зайдя внутрь, я, наконец, опустошил мочевой пузырь. Помыв руки и лицо, я посмотрел в зеркало. Опять отвращение, опять изверг, зверь. Я ударил себя в щёку с яростью. Я не должен надевать маску, я же обещал... Я вернулся к нему.       — Вот оно, — прошептал он, и в его голосе зазвучали снова старые, знакомые нотки — боль и ненависть. — Вот, откуда всё… Вот, где ты сидел, наблюдая, как мы умираем?       Я опёрся на стену, скрестив руки на груди. Старая рана вновь открылась, и я почувствовал, как привычная маска цинизма и равнодушия наползает на меня, спасительная и удушающая.       — Иногда, — холодно ответил я. — Не только здесь. Есть зал с мониторами. Но да… Здесь тоже. Особенно нравится наблюдать за первой игрой. За тем, как в людях просыпается зверь. Это… поучительно.       Он резко обернулся ко мне, и его лицо исказила гримаса боли и гнева.       — Перестань! — выкрикнул он, и его голос сорвался на высокой ноте. — Перестань говорить этим… Этим его голосом! Ты же не он! Не сейчас! Я слышал тебя там! Я видел!       Его слова ударили меня, как пощёчина. Я вздрогнул, почувствовав, как маска трескается, обнажая сырое, больное нутро. Я сжал кулаки, пытаясь сохранить остатки самообладания.       — А кто я, Ки Хун? — горько спросил я. — Кто я, по-твоему? Тот, кто плакал там, в темноте, вспоминая жену? Или тот, кто стоит перед тобой сейчас? Где грань? Где заканчивается один и начинается другой? Может, я и есть эта маска? Может, всё остальное — всего лишь сон, бредовая фантазия?       Он подошёл ко мне вплотную, так близко, что я чувствовал тепло его тела, запах его пота и крови. Он склонил голову, мне пришлось приподнять подбородок чтоб видеть его взгляд. Его глаза, горящие лихорадочным огнём, впивались в меня, пытаясь докопаться до истины.       — Ты — и тот, и другой, — сказал он тихо, но с невероятной интенсивностью. — И это — и есть самое страшное. Я ненавидел тебя, когда ты был монстром. Я… Я почти начал что-то понимать, когда ты был человеком. А теперь я не знаю. Я не знаю, кто ты. И ты не знаешь.       Он был прав. До мозга костей прав. Эта двойственность разрывала меня на части. Я был шизофреником собственной души, и каждая часть требовала власти.       Чтобы избежать его взгляда, я отвернулся, подошёл к бару, нашёл там нераспечатанную бутылку виски — дорогой, выдержанный, один из тех, что я припасал для особых случаев. Каких? Для празднования очередной удачно прошедшей игры? Для того, чтобы запить очередной приступ самоотвращения? Неважно.       Я с силой оторвал фольгу, выдернул пробку, громко хлопнув ею о столешницу. Звук был грубым, резким, нарушающим хрупкую тишину комнаты. Я налил два бокала — полный, до краёв, себе, и чуть меньше — ему. Протянул один ему.       — Вот, — сказал я. — Лекарство от вопросов, на которые нет ответов.       Он колебался секунду, потом взял бокал. Его пальцы слегка дрожали. Я чокнулся с ним, не глядя в глаза, и залпом выпил своё. Огонь хлынул в пустой желудок, разливаясь по телу тёплой, обжигающей волной, притупляя остроту восприятия. Слава тебе, Господи, за алкоголь — единственного друга, который никогда не предает.       Он отпил маленький глоток, поморщился от крепости, но не отставил бокал.       — За что? — спросил он, глядя на золотистую жидкость.       — За забвение, — мрачно ответил я, наливая себе ещё. — Единственная вещь, которая имеет значение в этом мире.       Мы стояли молча, погружённые в свои мысли. Я чувствовал, как алкоголь делает своё дело — мир вокруг терял резкость, края сглаживались, внутренняя боль притуплялась, превращаясь в сносную, привычную тяжесть на душе. Я наблюдал за ним. Он медленно, словно пробуя на вкус, пил виски, и его взгляд блуждал по комнате, цепляясь за детали — за телефон, за игрушечную миниатюру с надписью «Jazz», за кожаный диван.       — Ты звонил отсюда? — вдруг спросил он. — Той ночью, когда… Когда всё началось?       Я кивнул, допивая вторую порцию. Голова уже начинала приятно кружиться.       — Да. Отсюда. Принимал последние распоряжения. Уточнял детали. Отдавал приказы о нашей встрече в машине, кстати говоря. Иронично, да?       Он поставил недопитый бокал на стойку. Подошёл к телефону. Его рука медленно, почти с благоговением, потянулась к трубке, повисшей на рычаге. Он снял её, приложил к уху. Тишина. Линия была мертва. Как и всё здесь. Как и мы.       — Он молчит, — прошептал он. — Как и все они.       — Он и должен молчать, — сказал я. — Его время прошло. Теперь всё решается не звонками.       Он положил трубку на место, повернулся ко мне. Его лицо было серьёзным и сосредоточенным, как тогда, когда Ён Иль провоцировал его.       — А что решается, Ин Хо? — спросил он. — Что мы будем делать? Мы не можем вечно сидеть здесь, в этих комнатах, пить твой виски и рассказывать друг другу истории. Рано или поздно они придут. Тот офицер или кто-то другой. Или… Или ты сам захочешь вернуться к своей роли. Я видел, как тебя преобразил его вид. Ты снова стал им. На секунду. Но этого достаточно.       Он бил в самую точку. В самый корень моего страха. Страха перед самим собой. Перед той силой, которую давала мне роль Ведущего. Перед лёгкостью, с которой я мог спрятаться за неё, как за крепостную стену.       — Что ты предлагаешь? — спросил я, наливая третью порцию. Рука уже не так дрожала. — Бежать? Опять устроить вооружённый переворот? Или...       Я замолчал, не в силах договорить. Или я сам верну тебя в игру. Стану тем, кем должен быть.       — Я предлагаю выбрать, — твёрдо сказал он. — Прямо сейчас. Пока ты еще не совсем… он. Пока я ещё не совсем труп. Ты сказал, что игры закончены. Так закончи их. По-настоящему.       Я засмеялся. Зло, цинично.       — Как? Волшебной палочкой взмахнуть? Приказ отдать? Ты думаешь, это что? Детский сад? Здесь задействованы огромные деньги, интересы, система! Я — всего лишь винтик! Заменяемый винтик!       — Ты — Ведущий! — вспылил он. — Ты говорил, что всё под твоим контролем! Значит, должен быть способ! Способ всё остановить! Уничтожить это место! Стереть с лица земли!       Его глаза горели. В них был тот самый огонь, та самая ярость, что вела его все эти годы. Ярость, которую я когда-то так хотел сломать. А теперь… Теперь я завидовал ей.       — И что? — спросил я раздражённо. — Уничтожить? И мы все умрём здесь вместе с ним? Это твой план?       — Лучше умереть, чем продолжать это! — крикнул он. — Лучше умереть, чем снова стать твоей игрушкой! Лучше умереть, чем видеть, как ты снова надеваешь эту маску!       Его слова вонзились в меня, как ножи. Он был готов к смерти. Гораздо более готов, чем я. Для него это было бы освобождением. А для меня? Для меня это было бы поражением. Признанием, что все мои жертвы, вся моя боль были напрасны. Что я так и не смог стать «сверхчеловеком», не смог переступить через собственную тень.       Я отшатнулся от бара. Комната поплыла перед глазами. Виски, выпитый на голодный желудок и на нервной почве, ударил в голову. Я чувствовал, как почва уходит из-под ног. Как все мои философские построения, вся моя мораль господ рушатся, как карточный домик, обнажая жалкого, испуганного человека, который просто хотел спасти свою жену.       — Я не могу… — прошептал я, больше самому себе. — Я не могу этого сделать…       — Почему? — его голос прозвучал совсем рядом. Он подошёл ко мне, вновь нарушая мою личную зону. — Боишься? Боишься их? Или боишься себя? Боишься, что без этой игры, без этой власти ты — никто? Пустое место?       — Заткнись! — заорал я внезапно, с силой отталкивая его.       Он не ожидал этого, споткнулся о край дивана и тяжело рухнул на пол. Я навис над ним, трясясь от бешенства и отчаяния. Всё моё хладнокровие, вся моя выдержка испарились.       — Ты ничего не понимаешь! Идиот, я же тебе говорил, столько раз — это ничего не изменит. Ничего! Ты думаешь, всё так просто? Взорвать и забыть? Таких мест десятки по всему миру! Найдут другого на моё место, найдут другой остров! А это моя жизнь! Это всё, что у меня осталось! Я вложил в это место всю свою душу! Всю свою боль! Я строил его, как храм! Храм своему падению! И ты приходишь и говоришь — уничтожь! Нет! Я не могу! Я не хочу!       Я задыхался. Слёзы снова выступили на глазах, горячие, бессильные. Я ненавидел его в этот момент. Ненавидел за его простоту, за его прямолинейность, за его способность хотеть того, что казалось мне невозможным.       Он лежал на полу, смотря на меня снизу вверх. И в его взгляде не было страха. Была лишь жалость. Страшная, унизительная жалость.       — Значит, ты всё же выбрал, — тихо сказал он. — Ты выбрал их. Ты выбрал игру.       Эти слова прозвучали, как приговор. Окончательный и бесповоротный. Да. Я выбрал. Не их. Я выбрал себя. Того себя, который боится пустоты. Который предпочитает знакомый ад неизвестному раю.       Я отступил, пошатываясь. Моя рука потянулась к бокалу на баре. Я снова налил виски. Мои пальцы не слушались, жидкость пролилась на столешницу, расплываясь тёмным, позорным пятном.       Я услышал, как он поднимается с пола. Слышал его шаги. Он подошёл ко мне, выхватил бокал у меня из рук и с силой швырнул его в стену. Хруст разбитого стекла прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты.       — Хватит! — крикнул он, и в его голосе снова зазвучала та самая сила, что была у него в играх. — Очнись! Посмотри на себя! Ты же трясёшься! Ты плачешь! Ты — человек! А не машина! Перестань убегать в эту свою бутылку! Останься здесь! Со мной!       Он схватил меня за плечи, встряхнул. Его хватка была удивительно крепкой для его истощенного тела.       — Дай мне шанс, Ин Хо! — умолял он, и его голос сорвался. — Дай нам шанс! Я… Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что так — нельзя. Мы сгнием здесь заживо. Оба. Ты в своём алкоголе, я — в своей ненависти. Разве ты этого хочешь?       Я смотрел на него, на его распахнутые, искренние глаза, на его искажённое болью и надеждой лицо. И вдруг что-то во мне дрогнуло. Какая-то плотина рухнула. Вся моя злоба, всё моё отчаяние ушли, оставив после себя лишь бесконечную, всепоглощающую усталость.       Я обмяк. Его руки поддержали меня, не дали упасть.       — Я не знаю как… — простонал я, и мой голос был слабым, как у ребёнка. — Я не знаю, с чего начать…       Он медленно, очень медленно потянул меня к дивану. Усадил. Сел рядом на пол. Между нами было расстояние в полметра, но оно казалось бездной.       — Начни с малого, — сказал он тихо. — С самого малого. Скажи мне, что ты чувствуешь. Прямо сейчас. Не философствуй. Просто скажи.       Я закрыл глаза. Отказался от борьбы. Капитулировал.       — Я… Я боюсь, — выдохнул я своё самое главное, самое постыдное признание. — Мне страшно. До тошноты страшно. Я не знаю, кто я. Я не знаю, что делать. Я хочу, чтобы всё это закончилось, хочу спасти тебя и ребёнка. Но я не могу… Я не могу отпустить. Это место... стало моим ребёнком, женой, братом, мамой. И я ненавижу его. И я люблю его. И я не могу его убить.       Я плакал. Тихо, беззвучно. Слёзы текли по моим щекам и капали на дорогую кожу дивана.       Он молчал. Просто сидел рядом и слушал. И в его молчании была невероятная сила. Сила принятия. Он не одобрял, не осуждал. Он просто был рядом.       После долгой паузы он осторожно, как будто боясь спугнуть, положил свою руку на мою. Его пальцы были холодными, но прикосновение было твёрдым и уверенным.       — Помнишь, что ты мне сказал после моей победы три года назад? — тихо произнес он. — Ты сказал, что люди — это лошади. Что игры — это скачки. Но ты ошибался. Люди — не лошади. Они — море. Иногда спокойное, иногда бушующее. Глубокое. Бездонное. И в нём можно утонуть. А можно… научиться плавать. Давай попробуем, Ин Хо. Хоть на один день. Перестанем тонуть. Попробуем плыть. Куда? Не знаю. Просто плыть.       Я поднял на него глаза, залитые слезами. Его лицо расплывалось передо мной, но в нём я видел то, чего не видел очень давно — не осуждающую правоту, а понимающую силу. Силу того, кто сам прошёл через дно и не сломался.       Он был моим врагом. Моей жертвой. Тем, кого я должен спасти и тем, кто спасёт меня. И теперь, возможно, единственным, кто у меня есть в этом аду.       Я медленно, с невероятным усилием, кивнул.       — Ладно, — прошептал я. — Ладно, Ки Хун. Попробуем. Попробуем плыть. Хоть на один день.       И впервые за многие годы эти слова не казались мне поражением. Они казались началом. Страшным, непредсказуемым, но началом.       Снаружи, за стенами нашего бункера, в мире, который я создал и который теперь должен был уничтожить, начинался новый день. Но для нас он начинался здесь, в комнате с телефоном и баром, где пахло виски, пылью и слезами. И запахом медленно, мучительно рождающейся надежды.