Игра в исповедь [457]

      Моё заявление повисло в воздухе не героическим кличем, а тяжёлым, влажным камнем, брошенным в стоячее болото нашей реальности.       «Мы пойдём к ним сами».       Фраза отдавалась в ушах металлическим эхом безумия. Но другого пути не было. Ожидание было формой самоубийства, медленного, унизительного, под присмотром бездушных камер.       Ки Хун всё ещё сидел, его пальцы лежали на моём запястье — не сжимая, просто констатируя факт нашего нового, немыслимого союза. В его глазах читалась не готовность к бою, а та же исчерпывающая усталость, что и у меня, но подёрнутая плёнкой холодной, отчаянной решимости. Он кивнул. Одновременно и принятие, и капитуляция.       Первым делом нужно было заставить работать механизмы Системы, чтобы усыпить её бдительность. Я поднялся, и его рука бессильно упала на колени. Разрыв контакта был физически болезненным.       — Мне нужно отправить отчёт, — произнёс я голосом, лишённым всяких эмоций. Это был уже не голос Ведущего, а голос машины, выполняющей последнюю программу.       Я прошёл к компьютеру. Экран холодно сиял в полумраке. Папка с отчётом всё ещё была открыта. Эти цифры, эти строчки — сейчас они казались мне не статистикой, а надгробными плитами, которые я собственноручно высекал. Я выделил файл. Курсор завис над кнопкой «Отправить». Палец на мгновение замер. Это был последний рубеж. Последнее действие в роли того, кем я был. После этого монстр — Ведущий, винтик системы, архитектор ада — должен был умереть. Оставался только… Кто? Я не знаю. Но Ки Хун называет меня «Ин Хо».       Я нажал кнопку. Ничего не произошло. Ни вспышки, ни звукового сигнала. Просто статус файла сменился на «Доставлено». Тихий, будничный акт апокалипсиса. Я отвернулся от экрана, чувствуя лёгкую тошноту.       — Готово, — сказал я в пустоту комнаты.       Он не слышал. Он сидел, уставившись в свои руки, словно пытаясь разглядеть в них то самое обещание — пытаться жить.       Следующая задача была проще и одновременно невыносимее. Еда. Банальная, физиологическая потребность. Я должен был выйти наружу, в привычный мир коридоров и безликих служащих, притворившись на несколько минут тем, кем больше не был.       — Я принесу еды, — бросил я, уже направляясь к двери лифта.       Он молча кивнул, не глядя на меня. Его отрешённость была мне нужна. Она давала возможность сыграть роль.       Коридор за дверью был пуст и безмолвен. Свет датчиков движения загорался передо мной и гас позади, отмечая мой путь через подземную крепость. Воздух пах озоном и стерильной чистотой, въевшейся в вентиляцию. Я шёл, стараясь не думать, загнав все эмоции в самый тёмный чулан сознания. Я просто функция. Руководитель, проявляющий заботу о подопечном. Ничего необычного.       Отдел снабжения находился уровнем ниже. За пуленепробиваемым стеклом сидел дежурный — такой же безликий, как и все, в розовой униформе и маске квадрата без опознавательных знаков. Его тело не выразило ни малейшего удивления при моём появлении. Система работала.       — Две порции. Стандартный рацион персонала, — произнёс я, и мой голос прозвучал ровно и холодно, как и должно было.       Дежурный молча кивнул, скрылся в глубине склада и через минуту вернулся с двумя металлическими подносами. На каждом — тарелка с чем-то тушёным, безвкусно пахнущим, кусок хлеба, яблоко и бутылка воды. Еда живых людей, которую ели те, кто поддерживал жизнь в этом месте. Я взял подносы, кивком поблагодарил — жест, лишённый всякого смысла, просто часть ритуала — и развернулся к выходу.       Никто не остановил. Никто не задал вопросов. Я был невидимкой в собственноручно построенном лабиринте.       Когда я вернулся, Ки Хун не изменил позы. Он сидел, склонившись над своими коленями, словно молясь или пытаясь свернуться в клубок. Я поставил поднос на столик рядом.       — Ешь, — сказал я просто.       Он медленно поднял глаза на еду, потом на меня. В его взгляде не было голода, лишь глубокая апатия. Но он взял ложку. Механически, безо всякого интереса, он начал есть. Я сел напротив и сделал то же самое. Мы ели молча, как два заключённых в камере, разделяя безвкусную пищу, которая казалась пеплом. Никогда ещё еда не была для меня таким актом самоуничижения. Каждый кусок казался предательством по отношению к тем, кто никогда уже не будет есть. Но нужно было поддерживать силы для того, что предстояло.       Когда он закончил, отодвинув тарелку с почти нетронутой едой, я посмотрел на него. Тени под его глазами были похожи на синяки. Его веки тяжело опускались.       — Ты должен поспать, — заявил я, и в моём голосе снова зазвучали отзвуки привычного авторитета, но на сей раз с иной, странной нотой. Не приказ надзирателя, а… забота тюремного врача. Или нечто более личное, что я сам боялся назвать.       Он покачал головой, пытаясь сбросить оцепенение.       — Я не смогу.       — Сможешь. Ты истощён. Ты не выдержишь и часа в таком состоянии. Ты нужен… — я запнулся, не решаясь договорить «мне». — …в форме.       Я поднялся и протянул ему руку. Он посмотрел на неё с тем же немым недоумением, что и несколько часов назад, но на сей раз медленно, с видимым усилием принял её. Я помог ему подняться. Его рука была лёгкой и хрупкой в моей.       Мы молча прошли по короткому коридору обратно в ту самую комнату. Место нашего первого противостояния, моего падения, его пытки. Дверь с шипением отъехала, открывая знакомый мрак. Воздух внутри всё ещё был спёртым, пахнущим страхом и отчаянием с нотками этанола.       Он замер на пороге, и я почувствовал, как его рука непроизвольно сжала мою. Для него это было логовом зверя. Местом, где он умер и заново родился в агонии.       — Это самое безопасное место сейчас, — тихо сказал я. — Система считает его… моей личной зоной. Сюда не войдут без моего приказа.       Он сделал шаг внутрь, потом другой, отпустил мою руку и медленно, как сомнамбула, подошёл к кровати. Он провёл пальцами по бестемпературной деревянной спинке, к которой был так недавно прикован, и содрогнулся.       Я остался у двери, наблюдая, как он садится на край постели, потом медленно ложится, подтягивая одеяло. Он лёг на спину и уставился в потолок, его лицо в полумраке было бледным и безжизненным пятном.       Тишина стала невыносимой. Он был здесь, в нескольких шагах, и снова отдалялся, уходя в себя, в свои кошмары. Мысль о том, что он может не проснуться, что его сознание, не выдержав напряжения, окончательно порвёт с реальностью, сжала моё сердце ледяной рукой. Ещё страшнее становилось от того, что Ки Хун может сделать что-то с собой.       Я сделал несколько шагов вглубь комнаты, остановившись у изголовья. Он не повернулся ко мне, но я видел, как напряглись его мышцы, чувствуя моё присутствие.       — Ки Хун, — позвал я его шёпотом, который казался громким, как выстрел, в этой звенящей тишине.       Он медленно повернул голову. Его глаза были огромными, тёмными, полными немого вопроса.       Я опустился на колени у кровати, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Я искал слова, но их не было. Была только всепоглощающая, паническая необходимость — необходимость получить от него обещание, не для себя — для него, знак, что та искра, которую я с таким трудом раздул, не погасла.       — Обещай мне, — начал я, и голос мой сорвался, выдавая всю мою неуверенность и страх. — Обещай, что не сдашься. Что будешь плыть. Что бы ни случилось. Даже если… Даже если я не смогу быть рядом.       Он смотрел на меня, и в его взгляде не было понимания, лишь усталое недоумение. Почему я прошу его об этом? Почему сейчас?       — Плыть куда, Ин Хо? Ты меня обманул молчанием тогда... — прошептал он в ответ. — Здесь везде дно.       — Неважно куда, — я почти коснулся его лица, но остановил себя. — Просто плыть. Держаться на плаву. Ради…       Я снова не смог договорить. Ради меня? Это было бы верхом эгоизма. Ради него самого? Я потерял право говорить такие слова.       Он закрыл глаза, и на его ресницах выступили слёзы. Одна из них скатилась по виску и исчезла в волосах.       — Хорошо, — выдохнул он, почти беззвучно. — Обещаю. Буду плыть.       Эти слова не принесли облегчения. Они легли на мою душу новым, ещё более тяжким грузом. Я заставил его пообещать выжить в мире, который я сам для него приготовил. Это было самое жестокое из всего, что я совершил.       Я не смог ничего сказать. Я просто кивнул, поднялся и, не оглядываясь, вышел из комнаты. Дверь закрылась за мной, оставив его одного с его кошмарами и данным мне обещанием.       Я не пошёл сразу к себе. Я стоял в коридоре, прислонившись лбом к холодной, гладкой стене, и пытался загнать обратно всё то, что рвалось наружу: страх, боль, ту странную, уродливую нежность, что разрывала мне грудь на части. Я должен собраться. Должен стать снова твёрдым, холодным, расчётливым. Хотя бы на время.       Наконец я оттолкнулся от стены и направился в свою клетку. Комната, которую я когда-то считал своим убежищем, теперь казалась чужой и пустой. В ней витал его запах — запах мыла, чистоты и боли.       Я подошёл к бару. Захватив с собой бокал и бутылку, направился в спальню. Мои движения были точными, выверенными. Я поставил на столешницу чистый стакан. Затем взял бутылку виски — дорогой, выдержанный, один из тех, что я припасал для особых случаев. Каких? Для вот этого. Для момента полного, окончательного падения.       Я открутил пробку и налил в стакан до краёв. Золотистая жидкость поймала тусклый свет и заиграла в стакане, как расплавленное зло.       Затем я приступил к другому ритуалу. Я снял свой плащ Ведущего и бросил его на пол. Потом принялся расстёгивать рубашку. Пальцы плохо слушались, путались в пуговицах. Наконец я стянул её с себя и швырнул в угол, к плащу. Ткань, пропитанная потом, страхом и пылью этой ночи, легла бесформенной грудой. С меня спала вторая кожа. Раньше бы я аккуратно постирал, погладил и повесил бы в шкаф, но сейчас это было не нужно и неуместно.       Я остался в чёрной майке. Воздух комнаты коснулся оголённых рук, и я почувствовал озноб. Я снял брюки, скинул их туда же, в угол позора, и надел новые, чистые, из того же шкафа. Ткань была прохладной и чужой на коже.       И вот я стоял посреди комнаты — почти раздетый, без своих привычных доспехов, с голыми руками, на которых будто бы до сих пор была видна невидимая кровь. Я был уязвим. Гол. Готов.       Я опустился на пол у своей кровати, спиной к матрасу. Поза была детской, жалкой, но это тоже не имело значения. Я взял со стола стакан. Жидкость колыхалась в нём, подрагивая в такт дрожи моих рук.       Я поднёс стакан к губам. Крепкий, дубовый аромат ударил в нос, обещая забвение, которого я так жаждал и которого так боялся. Я сделал первый глоток. Огонь прошёл по горлу, разлился по груди, пытаясь сжечь изнутри ледяную пустоту.       Я откинул голову на край кровати и закрыл глаза. Перед веками проплывали образы. Его лицо, его глаза, полные слёз, его губы, коснувшиеся моих, его шёпот: «Обещаю. Буду плыть».       Я сделал ещё один глоток. Больше, крепче. Алкоголь уже не грел. Он жёг. Выжигал. Словно пытался очистить меня изнутри, но не находил ничего, что можно было бы спасти.       Я сидел так, один в тишине своей каюты, прислушиваясь к гулу системы за стенами и к тихому, прерывистому дыханию человека в комнате напротив. Двух людей, связанных друг с другом обещанием, данным в аду. Обещанием плыть. Вместе или порознь.       Я допил виски до дна и поставил пустой стакан на пол. Звук стекла о камень прозвучал излишне громко, поставив точку в этом акте отчаяния.