Игра в исповедь [457]

      А что теперь?       Мысль, зародившаяся где-то в подкорке, в той самой части мозга, что отвечает за животный ужас и бегство, медленно, как ядовитая гусеница, выползла на свет сознания. Она была неотрывно связана с ним, с его образом — сломленным, пустым, прощающим. С тем взглядом, в котором читалась не ненависть, а та самая, убийственная, вселенская жалость.       «Пойти к ним самим с правдой».       Глупый, наивный, детский фарс. Рождённый в воспалённом алкоголем и отчаянием мозге порыв, который я по малодушию своему принял за решение, за спасительную соломинку. Какое лицемерие! Какое чудовищное самообольщение! Я, архитектор этой геенны, я, приносящий в жертву тысячи, вдруг возомнил себя апостолом истины? Я, чьи руки по локоть в крови, чья душа выжжена дотла, решил, что могу просто «прийти» и «рассказать»?       Это всё равно что умереть. Хуже. Это – умереть, предварительно предав единственное, что… Что начало походить на смысл. Предав его.       Они не станут слушать. Они снимут меня, как надоевшую муху. Аккуратно, без шума. А потом… Потом найдут его. И сделают с ним то, что делают со сбоями в системе. Ликвидируют. Или, что страшнее, снова втянут в эту мясорубку, сломают окончательно, превратят в такую же пустую, послушную шестерёнку, как я.       Я не смогу этого видеть. Не смогу наблюдать, как тот последний огонёк, тот осколок чего-то настоящего, что чудом теплится в его глазах, будет растоптан. Как его боль, которая теперь стала и моей болью, будет размазана по холодным, бездушным стенам этого учреждения.       Мысль о его гибели — от их рук, от горя, от того, что я снова, уже в последний раз, подведу его — эта мысль жгла изнутри яростнее любого виски. Она была единственной по-настоящему чистой, ясной и неоспоримой истиной во всём этом хаосе.       Самобичевание? Да. Я с наслаждением вонзал в себя раскалённые иглы воспоминаний. Каждый мёртвый взгляд, каждый крик, каждый преданный товарищ по играм — всё это вставало передо мной не как абстрактная вина, а как конкретный, острый камень, который я бросал в самого себя. Я истязал себя ими, выискивая самые тёмные, самые позорные уголки своей биографии, тыча в них собственным же носом. Смотри, Ин Хо. Смотри, какое ты ничтожество. Смотри, как ты лгал, предавал, убивал. И как теперь, в финале, ты собрался совершить самый грандиозный, самый лицемерный обман — обмануть себя мыслью о возможности искупления.       Нет. Никакого искупления. Никакого света в конце тоннеля. Есть только длинный, тёмный коридор, полный призраков, и я зашёл в него так далеко, что обратной дороги нет. Есть только один способ не запятнать его своей чёрной судьбой. Один способ оградить его от последствий моего же чудовищного выбора.       Смерть была не жестом отчаяния. Она была единственно логичным, рациональным, чистым решением. Самым взрослым поступком за всю мою никчёмную жизнь. Актом милосердия… к нему. Тем более... я предупредил его.       «Обещай плыть. Со мной или без меня».       Он обещал.       В висках стучит чугунной дробью, отбивая такт моему падению. Комната плывёт, кренясь на мнимые волны, отваливается кусками сюрреалистичных плит — этих поддельных, позолоченных покровов — и уплывает в чёрную, беззвёздную пустоту модерна, что зияет у меня за спиной. Я пытаюсь поймать взглядом бутылку на столе, последнюю свою спутницу, но она двоится, троится, расплывается мутным, бурым, похожим на засохшую кровь пятном. Руки — не мои, чужие, непослушные культи, налитые не кровью, а тяжёлым, холодным свинцом.       И вот он. Единственный якорь в этом пьяном, распадающемся мире. Холодный, тяжёлый, до отвращения холодный. Пистолет. Лежащий на столе, как обвинительный приговор. В моём помутнённом сознании он кажется игрушечным, бутафорским, каким-то ненастоящим, словно и это часть игры, последний, самый циничный розыгрыш.       Я с трудом, пальцами, почти лишёнными чувствительности, обхватываю шершавую рукоять. Палец сам нащупывает скобу курка. Знакомый, шероховатый металл. Я пытаюсь вызвать в себе должные образы: вспышку боли, финал, небытие. Но пропитанный до последней извилины алкоголем мозг, этот предатель, подсовывает мне обрывки дурацких, ничтожных мелочей: вот недокуренная сигарета в пепельнице, вот куча одежды в углу, столь похожая на очертания неизвестной, чужой земли, куда я так и не попаду.       Подношу ствол к виску. Леденящий холодок металла заставляет всё моё тело вздрогнуть в спазме. Кажется, я усмехнулся — кривая, пьяная гримаса, пародия на улыбку. Или это просто мускульный тик. Не знаю. Всё плывёт, тонет в густом мареве.       И тут же дикий, раздирающий горло крик, полный такого первобытного ужаса, что он на миг пронзает даже мою алкогольную броню.       — Нет!       Дверь с грохотом отскакивает от стены. На пороге, очерченный светом коридора, — он. Ки Хун. Лицо его искажено не криком, а немой, леденящей душу гримасой. Глаза, широко распахнутые, — не зеркала души, а два бездонных колодца ужаса. Он замирает на мгновение, и в этом мгновении — вечность.       А я… Я всё ещё стою. Пистолет по-прежнему у виска. Грохот. Но запах пороха так и не наполнил комнату.       Это лопнула лопнула моя собственная черепная коробка от напряжения. Или треснул мир пополам.       Или это просто тик. Просто сон. Просто ещё одна, самая жестокая шутка моего больного рассудка.       Но его крик был настоящим. Его ужас — осязаемым. И он уже летит ко мне, путаясь в подкашивающихся ногах, и в его глазах уже нет той пустоты — там теперь бушует шторм.       Одно движение. Одно ничтожное, простое усилие пальца. И всё закончится. Рука предательски дёргается мелкой, противной дрожью. Я изо всех сил, собрав остатки воли, приказываю ей замереть, окаменеть, стать частью этого холодного решения. Весь мир сжимается, схлопывается в одну точку — в кончик моего пальца, лежащего на спуске.

Выстрел.

      Оглушительный, разрывающий саму ткань бытия выстрел.