Часть 21
30 августа 2025 г., 16:03
Примечания:
Удачи)
— Зачем же подавать надежды?
— Зачем же ты надеялся?
М. Лермонтов
«Герой нашего времени»
***
Он отступил на шаг, и в его глазах бушевала буря. Стыд, гнев, растерянность и то самое непотребное, невыносимое понимание, которое было теперь и моим уделом. Он резко повернулся, схватил с барного стола пачку сигарет, которыми я уже давно не пользовался, и, дрожащими руками, прикурил. Затяжка была глубокой, нервной. — С чего начнём? — спросил он, выпуская струйку дыма в пыльный воздух. Вопрос прозвучал как вызов. Самому себе. Мне. Системе. Всему миру. План. Да. План. Единственное, что могло нас сейчас спасти от необходимости смотреть друг другу в глаза и видеть там отражение собственного безумия. — Данные, — я поднялся с кресла, игнорируя пронзительную боль в голове. Мир на мгновение поплыл, но я упёрся рукой в подлокотник. — Нужно систематизировать данные. Выстроить приоритеты. Я прошёл по коридору в кабинет, затем в архив. Ки Хун следовал за мной. Там на полках лежали стопки жёстких дисков, флешек, бесчисленное количество толстых папок с распечатками. Весь мой личный ад, тщательно упорядоченный и заархивированный. — Вот он, — я провёл рукой по пыльному воздуху, очертив полки. — Архив. Все игроки. Все победители. Все, кто выжил, но, как ты верно подметил, не живет. Ки Хун приблизился, заглядывая между рядами. Его лицо было бледным, но сосредоточенным. — Как мы будем с ними выходить на связь? Они не станут говорить с нами. С тобой — тем более. — Не напрямую, — я достал первую папку. На обложке — фотография мужчины лет сорока с пустыми, выгоревшими глазами. «Кан До Юн. Победитель 9-го сезона. Выигрыш: 4,6 млрд. вон. Возраст: 68 лет. Текущий статус: разведён, лишён родительских прав, работает ночным сторожем на заброшенном складе. Диагноз: клиническая депрессия, алкогольная зависимость». — Сначала — наблюдение. Изучение. Мы должны понять, кто они сейчас. Где их болевые точки. Что ими движет. Только потом — осторожный, анонимный контакт. Предложение. — Какое предложение? — Ки Хун взял папку из моих рук, его пальцы слегка дрожали. — Мы не можем просто предложить им присоединиться к крестовому походу. — Мы предложим им то, чего у них нет, — я направился в кабинет и сел за компьютер — Цель. Смысл. Возможность направить свою ярость не внутрь себя, а вовне. На тех, кто по-настоящему виноват. Я подключил жёсткий диск к блоку. Экран ожил, освещая наши лица мертвенным синим светом. Десятки папок, сотни файлов. Фотографии, медицинские карты, банковские выписки, расшифровки прослушек. Гора компромата, собранная годами — сначала из любопытства, потом из паранойи, а теперь ставшая нашим единственным оружием. — С него, — я ткнул пальцем в файл на экране. Тот самый Кан До Юн. — Он сломлен. У него ничего нет. А значит, и терять нечего. И он достаточно зол на себя. Я сидел за столом, а он выглядывал из-за моего плеча. Ки Хун молча кивнул, уставившись на экран. Его профиль в тусклом свете казался высеченным из камня — резким, неуступчивым, прекрасным в своей жестокой ясности. — Вот стул, присядь. Ки Хун расположился слева от меня. — Что мы сделаем в первую очередь? — Установим тщательное наблюдение. Узнаем его распорядок. Повадки. — Я запустил программу, выводя на карту города точку — адрес того самого склада. — Потом… Потом найдём способ выйти на контакт. Анонимно. Без прямого давления. Нужно, чтобы он сам захотел нас найти. Работа захватила нас. Она была привычной, почти механической. Составлять план, анализировать данные, просчитывать риски — это было той самой территорией, на которой я чувствовал себя если не королём, то уж точно не беспомощным пленником. Я говорил, отдавал распоряжения, Ки Хун слушал, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. Его ум был острым, цепким; он схватывал на лету, предлагал неожиданные решения, которые я дорабатывал. Мы дополняли друг друга — мой холодный цинизм и его отчаянная, выстраданная ярость. Время пролетело незаметно. На часах было около десяти вечера. Комната освещалась только мерцанием монитора и тусклым светом из коридора, пробивавшимся сквозь щель под дверью. Боль в голове притупилась, превратившись в фоновый гул. Тело ныло от усталости, но мозг работал с лихорадочной ясностью. — На сегодня хватит, — наконец произнес я, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. — Дальше — только ошибки. Ки Хун не спорил. Он молча встал, потянулся, и я услышал хруст позвоночника. Он подошёл к двери, приоткрыл и выглянул наружу. Его силуэт вырисовывался на фоне холодного коридора с тусклым светом, напряжённый и одинокий. — Они уже ищут нас? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Безусловно, — я не стал его обнадёживать. — Но как ты верно подметил, на меня сначала никто не подумает. Тем более, я сказал им, что готовлюсь к следующему сезону. И им нет дела до моей личной жизни. Мы скорее сотрудничаем. — И мы будем ждать, пока он выйдет на нас? — Нет. Мы будем действовать. Пока они не опомнились. Ки Хун кивнул и повернулся ко мне. Его лицо было в тени, и я не видел его выражения. — Есть еда? — спросил он неожиданно просто, по-бытовому. Вопрос был настолько нормальным, так не вязался со всем, что происходило, что я на мгновение опешил. Он же знает. — В барной стойке. Консервы. Он молча вышел из комнаты, и вскоре до меня донёсся звук открываемых банок, звон посуды. Абсурдность ситуации вдруг накатила на меня с новой силой. Мы — два монстра, замышляющие нечто немыслимое, и при этом мы вот-вот будем есть консервированную тушёнку ночью, как заурядные студенты после вечеринки. Он вернулся с двумя тарелками. Пахло мясом и специями. Мы ели молча, сидя на полу, прислонившись спиной к стене, плечом к плечу. Его тело было тёплым и твёрдым. Я чувствовал каждое его движение, каждый вздох. Это не было неловко. Это было… естественно. Как будто мы делали это всегда. — Больно? — он спросил, когда я невольно сморщился, неудачно повернув голову. — Терпимо. — Дай посмотреть. Он отставил тарелку и придвинулся ко мне. Его пальцы снова коснулись моей повязки, на сей раз — уверенно, без тени сомнения. Он размотал бинт, осмотрел рану, аккуратно протёр её остатками антисептика. — Заживает, — констатировал он. — Повезло. — Как всегда, — я горестно усмехнулся. — Нет, — он покачал головой, его пальцы замерли у моего виска. — Но на этот раз — да. Он не отошёл. Его лицо было совсем близко. В полумраке его глаза казались бездонными. Дыхание смешивалось с моим. — Мы с ума сошли, — прошептал я, не в силах отвести взгляд. — Да, — согласился он просто. — Но не этого ты хотел? И снова он поцеловал меня. На сей раз медленнее, глубже, без той отчаянной ярости, что была в первом поцелуе. Его губы были всё ещё на моих, тёплые, живые, пахнущие табаком и тушёнкой — самым нелепым нектаром из всех возможных. И пока этот поцелуй длился, пока его рука лежала у меня на щеке, а мое сердце колотилось где-то в горле, в голове стучала одна-единственная, навязчивая мысль. Зачем? Он ненавидел меня. Я это знал. Чувствовал каждой клеткой, каждым шрамом на своей душе. Эта ненависть была единственной константой в нашем общем аду. А теперь… это. Этот жест, который не вписывался ни в одну схему, ни в один наш сценарий. Я резко отстранился, разорвав контакт с болезненной четкостью. Он замер, его рука повисла в воздухе, а в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг — быстрое, мгновенное, тут же подавленное. — Зачем? — мой голос прозвучал хрипло, почти враждебно. Я не мог иначе. Нежность была для нас ложью. — Зачем ты это делаешь, Ки Хун? Из жалости? Ты приносишь себя в жертву? Опять? Чтобы утешить сумасшедшего? Или это… новая форма пытки? Сначала дать надежду, потом вырвать? Ты научился у меня, да? Он отпрянул, будто я его ударил. Его лицо исказилось гримасой боли и замешательства. Тишина после поцелуя была оглушительной. Губы ещё хранили тепло, а в воздухе витал привкус крови, пыли и чего-то невозможного. Я отстранился, и мир на мгновение поплыл, но не от боли — от ослепляющей, ужасающей ясности. Я смотрел на него, на Ки Хуна, который стоял, опустив руки, с лицом, искажённым невыносимой внутренней борьбой. И я понял. Понял всё. — Чтобы сделать себе больно, — процедил я через зубы, и слова повисли в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. — Это же для этого. Не для меня. Никогда для меня. Он вздрогнул, будто я его снова ударил, и отшатнулся. Его глаза, широко раскрытые, метались, не в силах выдержать моего взгляда. — Что? — это был не вопрос, а хриплый, защитный звук. — Ты целуешь меня, чтобы наказать себя, — голос мой звучал ровно, холодно, будто я читал диагноз с рентгеновского снимка. — Потому что ненавидишь себя. Так же, как и я. Потому что мы выжили. А они — нет. И эта вина… Она съедает изнутри. И ты ищешь способы сделать себе больнее. Я стал твоим кнутом. Так ведь? Он молчал, и его молчание было красноречивее любых слов. Он стоял, сжав кулаки, и по его лицу было видно, как внутри него рушатся последние барьеры. — Ты смотришь на меня и видишь всё, что случилось, — продолжал я, заставляя себя говорить, вбивая каждое слово как гвоздь в крышку нашего общего гроба. — Видишь того, кто сломал тебя. Кто взял тебя, чистого, наивного, верящего в справедливость… и превратил в это. — Я обвёл рукой его фигуру, его сгорбленные плечи, его глаза, полные тьмы. — В охотника. В убийцу. Ты смотришь на меня и ненавидишь. Но ещё сильнее ты ненавидишь себя за то, что позволил это сделать. За то, что выжил. За то, что… стал почти как я. А теперь, когда ты знаешь о моей этой... больной нежности, ты увидел в этом шанс... Шанс снова стать жертвой, терпящей ужасы сумасшедшего психопата. — Молчи, — прошипел он, но в его голосе не было силы, лишь отчаянная, детская мольба. — Нет, — я сделал шаг вперед, заставляя его отступить. — Ты думаешь, я не знаю? Я-то стал Ведущим именно для этого! Это одна из роковых причин. Чтобы причинять себе боль! Смотреть, как другие гниют в этой яме, которую я для них вырыл! Наказывать себя за то, что я жив, а моя жена… — голос мой сорвался, но я сглотнул и продолжил, — …а все они — мертвы! Я смотрел на эти Игры как на машину для самоуничтожения! А ты… Ты стал моим самым удачным проектом! Моим шедевром! Я слепил из тебя монстра, Ки Хун! И теперь ты целуешь своего создателя, чтобы… что? Усилить боль? Углубить ненависть? Снова стать мучеником? Тебе легче быть жертвой? Выплюнь этот формалин! Беги из морга! Ты думаешь, я не вижу, как тебя от этого корчит?! Я кричал теперь, голос срывался на вой, но я не мог остановиться. Это была правда, голая, уродливая, и она рвалась наружу, обжигая нас обоих. — Не делай себе больно, идиот! — это прозвучало как мольба. Как последнее, что я мог для него сделать. Он вдруг выпрямился. В его глазах, ещё секунду назад полных смятения, вспыхнул тот самый огонь, который я когда-то в нем затушил. Яростный, непокорный. — А что ты предлагаешь?! — его крик был оглушительным в тишине комнаты. — Рыдать? Каяться? Просить прощения у теней? Это ничего не изменит! Ничего! Они мертвы! А мы — нет! И мы должны с этим жить! Я должен с этим жить! С тем, что ты сделал со мной! И с тем… С тем, что я сделал сам! — его голос дрогнул, и в нём прорвалась та самая, запрятанная на дне боль. — Я убил его, Ин Хо! Своими руками! Я чувствовал, как обрывается его жизнь! И часть моей жизни оборвалась тогда вместе с ним! И никакие поцелуи, никакая ненависть, никакая боль этого не исправят! Почему я должен жить? Почему я ещё жив? Я изначально был таким! Ты мне показал эту маску мученика и сломал! Я виноват во всём! В какой-то момент я стал хуже тебя, предложив этот переворот! Твой план был гуманнее, а я настоял на своём. Знаешь почему? Потому что хотел разрушить себя, тебя, это место и не видел границ. Ты был прав. Я играл в героя. И лучше бы ты был Ведущим, а ты оказался... человеком, Ин Хо. Ты оказался больным, но человеком! Он тяжело дышал, слёзы, наконец, вырвавшись на свободу, текли по его лицу, оставляя блестящие дорожки на коже. — Так что да! Да, возможно, я целую тебя, чтобы сделать себе больно! Потому что ты — мое падение! Ты — мой грех! И ты — единственный, кто понимает! Кто видел меня до и после! Кто знает, какой ценой далось моё выживание! Ты — единственный, кто сейчас знает, как я цеплялся за веру тогда, чтобы спасти себя! Ты видел и знаешь, как я, не замечая того, стал как эти уроды — ВИПы. Я поставил на человека, как на лошадь! И я всегда ставил на людей, как на лошадей, веря. И я ненавижу тебя за это! Я ненавижу себя за это! Но я… — он сглотнул, и его голос стал тише, сломаннее, — …я не могу без этого. Без этого напоминания. Без тебя. — Боже, Ки Хун... Как я виноват перед тобой. Ты так думаешь? Ты так себя ненавидишь! И за что? Никто ведь не прав... Ни ты, ни Иль Нам. Люди голосовали почти всегда пятьдесят на пятьдесят. Не все одинаковые. Нет чистого добра и чистого зла. Есть разумные, и есть идиоты, помешанные на деньгах, а есть ещё сломанные, которым нечего терять... Я умолк, иссяк. Мы стояли друг напротив друга, два измождённых призрака, дрожа от выплеснутых наружу демонов. Воздух трещал от непроизнесённых слов, от боли, от той странной, уродливой связи, что сплела нас воедино. И вдруг я снова увидел. Увидел не монстра, не орудие мести, не своё отражение. Я увидел человека. Сломленного, искалеченного, но — человека. Который, как и я, искал способа существовать с невыносимой тяжестью вины. Который, как и я, запутался в собственной ненависти и отчаянии. Я добился своего. Он стал таким, таким как я. Или причина, по которой я вцепился за игрока 456, это то, что он изначально был какой-то частью меня, но мне было этого мало. И что-то во мне дрогнуло. Сдвинулось с мёртвой точки. — Мы должны простить себя, — тихо сказал я. Слова прозвучали нелепо, почти кощунственно. — Или мы сгнием заживо. Оба. Он горько усмехнулся, вытирая лицо рукавом. — Как? — в этом одном слове был весь его скепсис, вся его боль. — Я не знаю, — честно признался я. — Но… мы можем начать с того, чтобы перестать причинять друг другу боль. Намеренно. Я посмотрел на него — действительно посмотрел — и увидел спутника по несчастью. Такого же потерянного, такого же испуганного. — Я… не хочу терять тебя, — выдохнул я, и это была самая чистая правда, которую я мог сказать. — Не из-за плана. Не из-за войны. А потому что… ты — единственное, что у меня осталось. Я должен спасти тебя, а не причинять боль! И я… — я с трудом вынудил себя договорить, — …я, кажется, люблю тебя. Как умею. Как могу. Уродливо и больно. Он замер, уставившись на меня. В его глазах бушевала буря — недоверие, страх, надежда, боль. Он не сказал ничего. Не бросился мне в объятия. Не оттолкнул. Не ударил. Он просто медленно, очень медленно кивнул. Потом повернулся и пошел прочь из кабинета. Я последовал за ним, чувствуя странную, непривычную лёгкость, как будто сбросил с плеч гирю. Он привёл меня в свою комнату. Ту самую, где всё началось. Лёг первым, повернувшись лицом к стене. Я лёг рядом, спиной к его спине. Нам не было тесно, но мы касались друг друга всей длиной тела. Его спина была тёплой и твёрдой. Напряжённой. Мы лежали молча, прислушиваясь к дыханию друг друга. Его плечи слегка вздрагивали. Я не был уверен, плачет он или просто пытается уснуть. — Ки Хун, — тихо позвал я. — Ммм? — его голос неистово дрожал, он плакал. — Спасибо. Что остался. Он не ответил. Но через мгновение его рука осторожно, почти нерешительно, легла поверх моей. Его пальцы сжали мои — не крепко, не страстно, а так, будто боялись, что я исчезну. Как будто и он боялся потерять меня. И в этом простом, молчаливом жесте было больше правды и прощения, чем в тысячах слов. Мы не были спасены. Мы не были исцелены. Но пока мы держались за руки, бытие казалось не таким уж невыносимым.
