Часть 22
7 сентября 2025 г., 18:41
***
Голос Ин Хо затихал, изнемогая, и казалось, сама мысль его, истерзанная и исступлённая, наконец-то исходила кровью, подходя к некоему страшному, неумолимому итогу. К той роковой черте, за которой вдруг открывается вся низость или весь высший смысл замысловатой, мучительной игры, где всякое, самое ничтожное происшествие, всякий поворот судьбы, точно зазубрина в замшелом колесе, с безучастной жестокостью находит, наконец, своё место в этой великой, безобразной и божественной мозаике. — Это было… М-да… Это было захватывающе! — вдруг надорванно выкрикнул кто-то, и голос сей, сорванный, казалось, с самой глубины воспалённой души, полный какой-то лихорадочной страсти и волнения, болезненно ударил по слуху. Глаза говорившего, эти сухие, горящие глаза, сверкали во мгле, отражая целую бурю, целый ад, что клокотал в его потрясенном сердце. Комната, более походящая на гроб, чем на жилище, была пропитана смрадным, густым воздухом, отравленным дешёвым табаком. Воздух этот был тяжек, точно свинец, и давил на плечи, на совесть, на душу, смешиваясь с испарениями низменных страстей и высказанных мыслей. Сквозь грязное, запылённое стекло окна, красно-багровое от какого-то уличного отсвета, тускло сочился свет фонаря, ложась на пол неживыми пятнами и придавая всей этой конуре вид какого-то таинственного, греховного притона. А по крыше, точно отмеряя последние секунды чьей-то гибнущей жизни, неумолимо и мерно, как барабанщик перед казнью, стучал дождь, и стук его сливался с прерывистым дыханием собравшихся в одну унылую, тревожную сонату. Посреди убогого царства стоял старый, похабно шатающийся стол, за коим и сидели двое: сам Ин Хо, с виду спокойный, но с тем затаённым, глубоким взглядом, в котором чудилась бездонная, может быть, проклятая, болезнь, и режиссёр Хван, весь — нерв, весь — исступлённый, творческий огонь, ловящий каждое слово, как утопающий соломинку, ища в них, в сих словах, того последнего, разрешающего всё, крика. У стены же, в продавленном кресле, будто вросший в эту грязь и эту нищету, сидел Ки Хун и, пуская клубы едкого дыма, казалось, весь ушёл в себя, в свой собственный, невыносимый для него самого, внутренний мрак, ища в нём не ответа, но лишь нового, ещё более жгучего вопроса. — Я… Я полагаю, что смогу продолжить… — внезапно прохрипел он, и голос его звучал хрипло, с надрывом, точно каждое слово выдиралось из самой груди с мясом и кровью, точно он стыдился их и боялся, что они, вырвавшись наконец, осудят его окончательно. И в комнате воцарилась вдруг такая тишина, что слышно стало, как за стеной скребётся мышь, как стучит в висках кровь. И все замерли, затаили дыхание, словно ожидая не слов, а приговора. Даже звёзды, казалось, притаились за грязным стеклом, чтобы не пропустить сего рокового мгновения.***
Сон пришёл ко мне не как избавление, а как ещё одна, более изощрённая пытка. Я не уснул — я провалился. Провалился в густую, липкую смолу собственного подсознания, и оно, это подсознание, немедленно принялось лепить из меня своё уродливое подобие. Я не видел себя со стороны. Я был там. Пол уходил из-под ног, превращаясь в ту самую стеклянную плиту над бездной. Но стекло было мутным, испачканным отпечатками ладоней и чем-то бурым, засохшим. И оно трещало. Тончайшая паутина трещин расходилась от моих босых ног с каждым ударом сердца. Сердцебиение было единственным звуком — гулким, как барабанный бой на казни. Я не был один. На другой плите, через пропасть, стоял он. Ин Хо. Но не тот, что с перевязанной головой, больной нежностью и глазами, полными тихой ярости отчаяния. Нет. Это был Ведущий. Безупречный, в чёрном, с маской, отполированной до зеркального блеска. Он смотрел на меня не глазами — всей поверхностью этой маски, бездушной и всевидящей. В руках у меня был младенец, маленький, тёплый, с доверчиво запрокинутой головкой. Как будто это не был ребёнок. Это была хрустальная ваза, тончайшего фарфора куколка, и я знал — одно неловкое движение, один лишний вздох, и она рассыплется, разрежет мне пальцы в кровь, исчезнет в грохоте падения. А вокруг, в бархатной тьме за краями плит, дышали тени. Не лица, не силуэты — просто сгустки боли, страха, обиды. Они не шевелились. Они просто присутствовали. Сэ Бёк, Сан Ву, Чун Хи, Джон Бэ, Дэ Хо. Все, кого я не спас. Все, кого не смог. Их молчание было громче любого крика. Оно давило на виски, заполняло лёгкие, как вода. Я пытался крикнуть Ин Хо: «Возьми! Помоги!», но звук застревал в горле беззвучным пузырём. Он лишь качал головой, и его отражение в маске искажалось, становясь то моим собственным лицом, то лицом его брата, то безликой маской офицера. И тогда плита подо мной затрещала громче. Ледяной ветер рванул меня за спину. Я инстинктивно прижал к груди хрупкую ношу, чувствуя, как под тонкой тканью бьётся крошечное, перепуганное сердечко. Это сердцебиение сливалось с моим, и мы были одним целым — я, ребёнок и страх. Я сделал шаг. Стекло прогнулось, выстрелив новыми трещинами. Шаг за шагом. К краю. К нему. Я не знал, что буду делать, когда доберусь. Передам ему эту ношу? Брошусь сам? Просто коснусь, чтобы убедиться, что он реальный? Он не двигался. Он был статуей, идолом в этом храме смерти. И от этого его неподвижности мне хотелось выть. Я был уже почти у края. До него оставался метр, может меньше. Я протянул руку, и в тот же миг из-за его спины, из тьмы, вынырнула другая фигура. Маленький, сморщенный старичок с номером 001 на груди. Иль Нам. Он улыбался своей старческой улыбкой и держал в руках не пистолет, а тот самый чёрный дисковый телефон. Телефон зазвонил. Резко, пронзительно, разрывая тишину. И от этого звука стекло под моими ногами — окончательно, с душераздирающим скрежетом — обрушилось. Я падал. Прижимая к груди самое ценное и самое хрупкое, что у меня было. И видел, как он, Ведущий, наконец, пошевелился. Он не бросился меня ловить. Он просто снял маску. Под ней не было его лица. Под ней была пустота. Чёрная, бездонная дыра, которая тянулась ко мне, засасывала, и из её глубины доносился знакомый, сорванный шёпот: «Плыви, Ки Хун. Обещал же. Плыви...» Я проснулся. Резко, с судорожным вздохом, как будто вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болезненной пульсацией в висках. Комната была погружена в полумрак, но уже не тот, ночной, а в серый, безжизненный свет утра, пробивавшийся под щелью между дверью и полом. Ин Хо лежал рядом, касаясь моей спины, и его не было. Я лежал неподвижно, прислушиваясь к отголоскам кошмара. Привкус страха во рту был горьким и металлическим, как кровь. Тот сон не был просто набором образов. Это был диагноз. Мой внутренний пейзаж, вывернутый наизнанку. Хрупкость. Страх уронить, не удержать. И эта всепоглощающая пустота, которая ждала в конце любого падения. Я сбросил одеяло. Тело ныло, будто я и вправду падал всю ночь. Нужно было двигаться. Действовать. Заполнить эту пустоту хоть какой-то целью, пока она снова не поглотила меня. В коридоре пахло кофе. Резкий, горький, живой запах. Я остановился в дверном проёме, застигнутый врасплох. Он стоял у бара, спиной ко мне. И он был... другим. Чистым. С него была смыта вчерашняя грязь, пот и кровь. На нём были идеально отутюженные чёрные брюки и такая же рубашка, заправленная внутрь. Форма. Его доспехи. Волосы, ещё влажные, были уложены с почти болезненным старанием, лишь на виске, под безупречно чистым белым бинтом, они чуть выбивались, нарушая эту стерильную картину. Я заметил, что повязка наложена иначе — ещё аккуратнее, профессиональнее, чем та, что накладывал я. Опыт, конечно же. Опыт перевязывания ран, куда более серьёзных, чем эта. Он повернулся. Лицо его было спокойным, почти невозмутимым. Лишь в глубине глаз, на дне, таилась та самая стальная усталость, что и у меня. — Доброе утро, — сказал он. Голос был ровным, без интонаций. Не бесчувственным — холодным. Как скальпель перед началом операции. — Вот твой завтрак. Сегодня много что надо сделать. Тебе нужны силы. Он указал взглядом на барную стойку, где на тарелке дымилась яичница. Всё было продумано, расставлено по полочкам. Ничего лишнего. Ни намёка на вчерашнюю истерику, на слёзы, на его немые вопросы и мои не менее немые ответы. Это было пугающе. Эта прагматичная, ледяная собранность. Но в каком-то извращённом смысле — успокаивающе. Мир снова обрёл чёткие, пусть и адские, границы. Он знал, что делать. А я пока — нет. Мы ели молча. Я — механически, почти не чувствуя вкуса. Он — с той же методичной точностью, с какой делал всё остальное. Казалось, он даже пережёвывает пищу ровно столько раз, сколько необходимо — ни больше, ни меньше. Потом он встал, подошёл к шкафу и достал оттуда ту самую маску - чёрный лак, без единой царапины. Он не надел её сразу. Сперва он накинул плащ. И только потом, уже у самой двери, с отточенным, привычным жестом поднёс маску к лицу. Щелчок застёжки прозвучал как щелчок взведённого курка. — Пойдём, — прозвучало из-под маски. Голос изменился, стал безжизненным, металлическим. Голос Системы. Лифт, холодный и бездушный, унёс нас вниз. Я стоял, чувствуя на себе его безличный взгляд через щели маски. Он был снова по ту сторону баррикады. И я не знал, кто сейчас ко мне ближе — тот, с перевязанной головой, или этот, безупречный механизм. Мы шли по длинному, яркому коридору. Шаги отдавались эхом. Он шёл впереди, и я видел спины солдат, замирающих в почтительных поклонах по его пути. Он был богом в этом аду. И я шёл за ним, как его тень, как его пленник. Он остановился у неприметной двери и зашел внутрь. Возле неё, на стуле, сидел солдат с автоматом на коленях. Ин Хо даже не повернул головы. — Выйди, — прозвучала команда. Без повышения тона. Без эмоций. Простой приказ. Солдат вскочил, как на пружинах, щёлкнул каблуками и исчез в конце коридора. Ин Хо повернулся ко мне, и его руки поднялись к застёжке маски. Ещё один щелчок. Он снял её. И снова передо мной был он. Тот же усталый взгляд, те же заострившиеся черты лица. — Вот она, — сказал он просто. Я переступил порог. Комната была маленькой, стерильной, похожей на больничную палату. И в центре, в прозрачной пластиковой колыбели, под присмотром тихо пищащей аппаратуры, лежал младенец. Та самая девочка. Она спала, её крошечная грудка равномерно поднималась и опускалась. Щёчки были розовыми. Совершенно здоровая. Совершенно живая. Волна облегчения накатила на меня с такой силой, что я вынужден был опереться о косяк двери. В горле встал ком. Это был единственный, самый маленький и самый важный кусочек не прогнившего мира. Осколок чего-то чистого. Я не осознавал, как губы сами собой растянулись в лёгкой, почти неуловимой улыбке. Это было непроизвольно, как рефлекс. Как вспышка света в кромешной тьме. — Что с ней делать? — его голос вернул меня в реальность. Он стоял рядом, глядя на ребёнка с тем же аналитическим, лишённым сантиментов выражением. — Ты не сможешь растить её. Он был прав. Абсолютно, беспощадно прав. Куда я её повезу? В свою каморку в неработающем мотеле? Передам науку выживания в мире долгов и отчаяния? Я сам едва держался на плаву. Я не мог. — Я не знаю, — пробормотал я, и от этих слов стало горько и стыдно. — Я думал об этом, — он сказал это так, словно докладывал о результатах проверки. — Мы можем отдать её Джун Хо. Он точно о ней позаботится и перестанет искать меня. Так будет лучше для них обоих. Наша мать всегда мечтала о внучке. «Наша мать». Он сказал это. Не «его». «Наша». Это маленькое слово прозвучало громче любого выстрела. Я посмотрел на спящее личико, потом на него. На его холодное, расчётливое лицо, которое в этот миг предлагало, пожалуй, единственное по-настоящему гуманное решение в этой бойне. — Хорошо, — кивнул я. Голос мой звучал хрипло. — Так и поступим. Он молча надел маску. Снова щелчок. Снова безличный металл в голосе. — Позаботься о младенце. Сегодня я его заберу. Солдат, стоявший снаружи, вытянулся в струнку. — Так точно. Обратная дорога по коридору, лифт, их комната — всё это прошло как в тумане. Я был в каком-то странном, двойственном состоянии. С одной стороны — щемящее облегчение за ребёнка. С другой — леденящая душу отстранённость Ин Хо. Эта его способность в одну секунду превращаться из сломленного, почти что живого человека в идеальную шестерёнку механизма. Это пугало. Но где-то очень глубоко, в самых потаённых уголках души, я понимал, что сейчас, в этой ситуации, именно это и было нужно. Его холодность была надёжнее любой истеричной уверенности. Она была оружием. И сейчас это оружие было направлено на спасение, а не на уничтожение. В комнате он снова снял маску и плащ, аккуратно повесив их на спинку стула. Он подошёл к бару, сделал глоток. — Нам нужно покинуть остров, — констатировал он, не оборачиваясь. Ин Хо вышел, оставив меня наедине с тягостными размышлениями. Я сидел на краю кровати, той самой, к которой был когда-то прикован, и пытался собрать в кучу обломки своих мыслей. Всё было слишком быстро. Слишком резко. От самоубийства и взаимных признаний — к холодному плану побега. Моё нутро, всё ещё израненное и ноющее, отставало от этого ледяного, прагматичного темпа. Он вернулся через десять минут. В руках он держал аккуратный свёрток — мои вещи, в которых я приехал, и чёрную тканевую повязку на глаза. — Переодевайся, — бросил он, кидая одежду на кровать рядом со мной. — Всё в целости. Пока я менял его одежду на свою, он вышел в кабинет. Я слышал, как щёлкает замок сейфа, скрипит какая-то дверца. Он вернулся с чёрным дипломатом. Кожаный портфель был стареньким, потёртым на углах. Он поставил его на пол. — Правила, — он поднял повязку. Его взгляд был тяжёлым и прямым. В нём не было вызова. Была простая, усталая констатация факта. — Нужно завязать глаза и связать руки. Таковы правила выхода для... посторонних. Я кивнул. Не было смысла спорить. Да я и не хотел. Видеть этот остров, эти коридоры, лица офицеров — мне это было не нужно. Я насмотрелся. Он подошёл ко мне. Его пальцы, уверенные и быстрые, завязали повязку. Мир погрузился во тьму. Потом он взял мои руки, завёл за спину. Я почувствовал прикосновение прохладного пластика — кабельные стяжки. Он не затянул их сильно, не до боли. Ровно настолько, чтобы это выглядело убедительно. — Пошли, — его голос прозвучал прямо у уха. Он взял меня за связанные запястья и повёл. Я шёл, полностью отдавшись его воле. Шаги. Скрип двери. Прохлада коридора. Голоса солдат, тут же замолкавшие при нашем появлении. Я чувствовал его руку на своих запястьях. Твёрдую, уверенную. Это не было нежностью. Это был контроль. Но в этой тьме, полной беспомощности, именно этот контроль был единственной точкой опоры. Лифт. Другой этаж. Длинный проход. Потом его голос, снова обезличенный, отдающий приказы. Скрип тормозов. Шум двигателя. Дверь открылась, и меня мягко подтолкнули вперёд. Я упал на мягкий кожаный диван. Знакомый запах дорогого хереса и сигар. Лимузин. Дверь захлопнулась. Послышался звук движения. Машина тронулась. Я сидел, прислушиваясь к биению собственного сердца. Потом почувствовал, как он наклонился ко мне. Пластик на запястьях щёлкнул и ослаб. Затем он снял повязку. Свет, проникавший через тонированные стёкла, был слепящим. Я моргнул, привыкая. Он сидел напротив, откинувшись на спинку сиденья. Он смотрел в окно на проплывающие сосны. Его профиль был напряжённым и усталым. Дипломат стоял на сиденье между ним и автолюлькой с младенцем. Мы молчали. Минуту. Другую. Остров оставался позади. А впереди была только неизвестность. — Ты знаешь, куда мы едем? — наконец спросил я. Голос мой звучал сипло от долгого молчания. Он медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах не было ничего. Ни торжества, ни страха. Пустота. — Нет, — ответил он честно. — У меня нет дома, Ки Хун. Обычно я живу в отелях. Или в моделях Системы. У них есть безопасные квартиры в Сеуле. Предложение родилось на языке само собой, прежде чем я успел его обдумать. — Живи со мной. — Он вздрогнул, чуть заметно, будто я дотронулся до него раскалённым железом. Я поспешил добавить, оправдать, обезопасить нас обоих от значимости этих слов: — В моём мотеле. Он не работает. Там есть комнаты. Так... практичнее. Нам нельзя терять время. Нужно работать. Он смотрел на меня, и в его пустом взгляде наконец что-то промелькнуло. Не удивление. Не благодарность. Смущение. Глубокая, всепоглощающая неловкость. Он, который мог хладнокровно отдавать приказы о ликвидации, который только что виртуозно провёл нас через логово врага, смутился от предложения пожить в захудалом мотеле. Он опустил глаза, разглядывая свои идеально чистые туфли. — Хорошо, — тихо сказал он. — Так и поступим. Он снова повернулся к окну, закрываясь от меня, от этого разговора, от всей невыносимой простоты и сложности того, что только что произошло. Машина катила по дороге, унося нас от игр. Теперь мы выжившие, официально. И пока корабль уносил нас в сторону материка, я смотрел на его затылок, на идеальные линии его плеч в той самой, спасшей меня когда-то одежде, и думал о том, что у него в голове. Каков его план? Почему? Кто он? Кто?
