Где кончается бой

Джем шёл как обычно - хаотично, неровно, с теми самыми привычными провалами в такт, от которых у Джона всегда сводило зубы. Дарон, как водится, рубил свои аккорды так, будто хотел разорвать струны, а не сыграть песню. У него вечно было это неумение остановиться, когда надо. И тут всё сорвалось на ровном месте, даже глупее, чем обычно. — Ты вообще слышишь, что я играю? — рявкнул Джон, ударив по тарелке так, что звук раскатился по комнате, как удар грома в пустой степи. — А ты слышишь, что я играю? — не остался в долгу Дарон, с тем своим характерным прищуром, в котором всегда было и насмешка, и вызов. Это было как искра от плохо прикрученного провода. Сначала ещё слова - резкие, колючие, как дешёвое вино, которое обжигает горло. Потом шаг вперёд, потом ещё, и вдруг всё уже слишком близко, слишком тесно, и воздух между ними натянут, как струна, готовая лопнуть. — Ты, блядь, вечно думаешь, что один тут гений, — сказал Джон сквозь стиснутые зубы. — А ты вечно забываешь, что это моя, мать твою, партия, — отрезал Дарон, и в голосе его прозвучало что-то почти детское, упрямое. Дальше уже не помнилось, кто первый толкнул. Может, оба сразу. Может, это вообще не был толчок, а просто движение, которое случилось в одно и то же время у обоих, как синхронный аккорд. И комната, ещё секунду назад наполненная рваным ритмом и хриплыми гитарными переборами, вдруг взорвалась звуками падения, глухими ударами, сдавленными выдохами. Дарон попытался ухватить Джона за плечо, но тот перехватил его руку и резко дёрнул вниз. Стол задело ногой, он жалобно скрипнул, как старый свидетель чужих глупостей. И вот уже ковёр жёстко хрустит под ними, как будто в нём спрятаны тысячи крошечных косточек. Джон оказался сверху - тяжёлый, как каменная плита, нависший над Дароном. Лицо у того было красное, в глазах и злость, и что-то ещё, слишком быстро промелькнувшее, чтобы успеть понять. Дыхание обоих сбилось, стало прерывистым, как у бегунов, вынырнувших из темноты в свет прожектора. И в этом мгновении, среди всей этой бестолковой ярости, было что-то такое... будто всё остальное в мире: музыки, сцены, толпы, даже сами они растворилось, оставив только двоих, связанных странной и не до конца понятной силой. Дарон действовал так, как всегда действовал на сцене, — порывом, без раздумий, не давая себе времени на анализ. Рывок, и они меняются местами. Джон даже не успел понять, где именно потерял контроль, как оказался уже снизу, чувствуя, как ковёр жмёт в плечи, а над ним завис Дарон - взъерошенный, с бешеным блеском в глазах, как будто только что выжил из-под колёс поезда и теперь сам готов этот поезд столкнуть с рельс. — Чёрт, — выдохнул Джон, но не от боли, а от странного, тянущего ощущения в груди. И тут всё произошло не так, как должно было. Не удар, не новый толчок, не очередное слово, которое потом жалко вспоминать. Нет. Дарон, в этом своём порыве, мазнул губами по губам Джона почти нечаянно, как кто-то, кто собирался прошептать в самое ухо и промахнулся на пол-шага. Но это "почти" вдруг стало центром вселенной. Время дернулось, остановилось, застряло, как сломанная плёнка в старом проекторе. И вместо привычного запаха пыли, пота и сигарет Джон вдруг почувствовал что-то другое, тёплое, живое, слишком близкое. Дарон замер, а потом, словно кто-то сорвал с него последний тормоз, впился в его губы уже осознанно. Жёстко. Злое движение, как первый аккорд в песне, которую никто не репетировал. Джон ответил почти сразу, потому что в этих поцелуях было всё, что копилось месяцами: усталость, раздражение, адреналин, и какая-то извращённая форма уважения, которое они оба не умели признавать. И вот это жёсткое, ломкое, рваное вдруг начало плавиться. Углы сглаживались. Зубы перестали царапать губы. Воздух между ними стал мягким, как тихий аккорд на гитаре, сыгранный кончиками пальцев. Дарон словно оттаял то ли от усталости, то ли от осознания, что драка уже проиграна, потому что совсем другая битва началась. Джон чувствовал, как плечи перестают напрягаться, как вместо попытки вырваться его руки уже просто лежат на спине Дарона, сначала в нерешительности, а потом крепче, увереннее. И в этом движении было что-то почти опасное, потому что оно обещало слишком многое. Музыка, оставшаяся в другом конце комнаты, казалась теперь какой-то далёкой, чужой. Их дыхание заполняло пространство между ними, и каждый вдох был, как шаг по хрупкому льду - страшно, но невозможно остановиться. В голове у Джона мелькнула странная мысль: может, всё это и было настоящим джемом, не барабаны, не гитара, а этот безумный, нестройный ритм губ, дыхания и внезапной, чертовски странной близости.