Осуди меня

Никто, включая саму Кейтлин, не мог бы точно сказать, за какой промежуток времени ее кабинет - некогда воплощение безупречного порядка, где каждая папка занимала строго отведенное место, где воздух пахнул свежестью и очистителем для деревянных поверхностей, где даже перья в стакане для ручек выстраивались в идеальную линию - превратился в это удручающее пространство. Теперь здесь царил хаос: пустые кофейные кружки с засохшими коричневыми разводами на дне, беспорядочные стопки документов, некоторые из которых уже успели покрыться тонким слоем пыли, и вечно распахнутое окно, в тщетной надежде, что ветер занесет сюда хоть каплю утешения, хоть намек на спасение от этого бесконечного однообразия дней. Кейтлин провела пальцем по краю стола, оставив четкую полосу на пыльной поверхности. Еще недавно этот стол сиял так, что в нем можно было разглядеть свое отражение. Как и вся ее карьера. Как и она сама. Она помнила тот день, когда впервые позволила беспорядку проникнуть сюда. Это случилось ровно через неделю после того, как суд вынес тот вердикт. После того, как она в последний раз увидела лицо своего подзащитного - бледное, с расширенными от ужаса зрачками, когда охранники уводили его в камеру. В тот вечер она вернулась в кабинет, сняла пиджак, повесила его на спинку кресла, и оставила первую кофейную кружку непомытой. Так, тот маленький бунт стал первым шагом к тому, чтобы стать той, в кого она превратилась сейчас. Ростовое зеркало в углу кабинета, когда-то безупречно чистое, теперь покрылось мутным налетом от пальцев. Кейтлин иногда ловила себя на том, что рисует на нем узоры, пока думает. Один особенно замысловатый, запутанный лабиринт из линий, она оставила нетронутым. Символично. Ее жизнь сейчас и была таким лабиринтом, где каждый поворот вел к новому тупику. На стене все еще висели дипломы в идеально ровных рамках. Последний раз она смотрела на них две недели назад, когда вновь пыталась найти в себе того человека из прошлого. Но в отражении в стекле видела только тень. Темные круги под глазами, которые не скрывал даже тональный крем. Губы, сжатые в тонкую линию. И этот взгляд... Пустой. Как будто кто-то выключил внутри свет. Казалось бы, что еще нужно было этой девушке? Дочь влиятельнейшего судьи Пилтовера, блестящий адвокат, чье имя еще недавно вызывало уважение и даже страх в залах суда. Но в этом идеально выстроенном мире существовала одна роковая трещина, одна фундаментальная ошибка воспитания: Кейтлин никогда не знала вкуса поражения. Ей не дали даже возможности представить, что такое - проиграть. И именно эта иллюзия непобедимости стала тем камнем, споткнувшись о который, она покатилась вниз, увлекая за собой годы тщательно возводимого фасада, рассыпавшегося с пугающей легкостью, будто он и не был никогда чем-то большим, чем карточный домик. – Кейтлин, я умоляю тебя, скажи мне, что это неправда! – голос Кассандры дрожал от неподдельного ужаса. Дверь кабинета с громким хлопком распахнулась, впуская вихрь тревоги в и без того беспокойное пространство. Судья стремительно пересекла комнату, размахивая стопкой бумаг. – Это неправда... – пробормотала Кейтлин, даже не поднимая глаз от разложенных перед ней документов. Ее пальцы, сжимавшие виски, слегка дрожали. Но под тяжестью материнского взгляда, способного, казалось, просверлить броню, она все же подняла усталый взгляд. – А о чем ты вообще? – добавила она с наигранным безразличием. – Я о том безумном деле, за которое ты, вопреки всякому здравому смыслу, решила взяться, забыв обо всех наших договоренностях и обещанной отставке! – голос Кассандры почти звенел от неконтролируемого возмущения. Бумаги с шуршанием рассыпались по столу. Кейтлин лишь еще сильнее впилась пальцами в виски, а ее взгляд, упрямо прикованный к документам, теперь вновь избегал встречи с материнским. – Да, я совсем забыла тебе сказать... – едва слышно пробормотала она. Кассандра замерла, ее брови взметнулись вверх, нарушая привычную маску невозмутимости. На мгновение даже могло показаться, что властная судья, привыкшая повелевать залами суда, потеряла дар речи. Но затем ее плечи опустились в беззвучном вздохе, и когда она вновь заговорила, в голосе уже звучала непривычная мягкость. – Тебе не стоит вновь погружаться в это, дорогая... Ее пальцы с неожиданной нежностью коснулись подбородка дочери, приподнимая опущенную голову. Кейтлин дернулась, как от прикосновения раскаленного металла, резко освобождаясь от пальцев. – Погружаться во что, мама? Это моя работа, – бросила она, с нарочитой деловитостью перебирая бумаги, будто в этом хаосе можно было найти порядок. Кассандра опустилась в кресло, едва сдерживая вздох. Ее проницательный взгляд, годами выверенный судебной практикой, скользнул по дочери с тревожной внимательностью. Формально Кейтлин сохраняла безукоризненный облик, ее костюм безупречного кроя подчеркивал стройность фигуры, а отглаженная рубашка свидетельствовала о привычной аккуратности. Внешний лоск, выработанный годами профессиональной дисциплины и семейных традиций, по-прежнему создавал иллюзию полного порядка. Но материнское сердце замечало иное. Кожа, некогда сиявшая здоровым румянцем, побледнела, приобретя восковую прозрачность. Линия скул обозначилась резче, выдавая незаметную для постороннего глаза потерю веса. Между бровей легла упрямая складка, не исчезавшая даже в редкие моменты отдыха. Но самым болезненным было отсутствие той самой улыбки, что всегда преображала строгие черты, наполняя их теплом. – Я знаю, – тихо произнесла Кассандра, переводя взгляд на захламленный кабинет. – Но мы уже обсуждали это с тобой... Кейтлин внезапно закрыла лицо руками. – Я хочу выбраться из этого, – произнесла она сдавленным голосом, прорывавшимся сквозь пальцы. – Хочу стереть из памяти тот момент, когда моих сил оказалось недостаточно. Хочу снова... – ее голос дрогнул, – хочу снова почувствовать, что способна что-то изменить. Кассандра с отточенной медлительностью подняла одну из принесенных папок, ее пальцы скользнули по шероховатой поверхности, будто проверяя подлинность документа. Глаза, привыкшие мгновенно выхватывать суть из сотен страниц судебных материалов, пробежались по первой же странице. – Это дело обречено на провал, Кейтлин, – произнесла она, констатируя неизбежное. – Ты хотя бы вникла в материалы? Кейтлин медленно развернула к матери свой раскрытый ежедневник. – Не просто вникла, – ее пальцы легли на исписанные страницы, отмечая ключевые места: «Признаки ПТСР», «Следы самоповреждений на левом предплечье». – Я провела ночь за изучением этого дела и уже составила психологический портрет обвиняемой. Кассандра взяла ежедневник, и Кейтлин заметила, как дрогнула ее бровь: почти незаметно, но достаточно, чтобы понять, что мать поражена. – И с какими аргументами ты собираешься выйти в суд? – спросила она, не отрываясь от текста. – Обыкновенная зауновская беспризорница, задержанная на месте преступления, да еще и с орудием убийства в руках. Она захлопнула ежедневник с мягким стуком и бережно положила его на стол, затем подняла глаза, в которых читалось нечто большее, чем просто профессиональная обеспокоенность. – Что ты пытаешься доказать? И кому? Нам с отцом? Поверь, мы и так знаем, что ты лучшая в своем деле. Но настоящий профессионал не станет губить карьеру во второй раз ради громкого, но безнадежного дела. Кейтлин откинулась на спинку кресла, устремляя взгляд в потолок. – А что ты предлагаешь? – спросила она, с легкой иронией в голосе. – Взяться за очередного «невинно осужденного» клиента, который и без меня чудесным образом окажется чист перед законом? Кассандра слегка откашлялась. – Это был бы разумный шаг для начала. А после - пара статей о блестящем возвращении лучшего адвоката Пилтовера. Кейтлин прикрыла глаза, ее пальцы впились в подлокотники кресла, будто пытаясь удержаться от чего-то. – Нет, мама, – прошептала она. – Я должна исправить свои ошибки. Я чувствую, что в этом деле что-то не так. И я докажу это. В этот раз - докажу. Кассандра встала, медленно обогнула стул Кейтлин и, обняв ее сзади, накрыла ладонями плечи дочери. Казалось, она хотела согреть ее, но собственные пальцы дрожали, выдавая то, что прятали слова. – Мы волнуемся за тебя, – сказала она тихо. – Второй провал сломает тебя окончательно. Поэтому отец настаивал на отставке. Поэтому я прошу тебя отказаться от этого дела. История повторяется, дорогая. – Она не повторяется. И не повторится, – твердо произнесла Кейтлин сквозь стиснутые зубы. – Я дала себе еще один шанс, и прошу вас сделать то же самое. Кассандра мягко ослабила объятия, задерживая пальцы на плечах дочери на мгновение дольше необходимого, а затем с едва заметным вздохом она отступила на шаг, остановившись у самого края стола. – Я знаю, что завтра у вас назначена первая встреча, и... – ее голос дрогнул, но тут же обрел твердость. – Прошу тебя, если что-то пойдет не так, пообещай нам, что откажешься. Кейтлин ответила безмолвным кивком, прекрасно зная, что это обещание останется невыполненным. В глубине души она уже давно решила - отступать некуда. Это дело, которое все считали безнадежным, стало для нее тем самым трамплином, с которого она могла совершить прыжок к своему возрождению. Не просто к возвращению былой славы, а к обретению чего-то более ценного - веры в себя, в свою способность спасти того, кого не смогла защитить в прошлом. Кассандра вышла из кабинета почти так же стремительно, как и вошла, оставив после себя лишь легкое дуновение воздуха, всколыхнувшее пыль в луче заходящего солнца. Кейтлин завороженно следила за этим танцем мельчайших частиц, в то время как мысли ее уносились далеко вперед. Она осознавала, что берется за самое сложное дело в своей карьере - впервые ей предстояло защищать обвиняемую из Зауна. Раньше таких дел просто не существовало в ее практике - либо их рассматривали без адвокатов, либо назначали формальных защитников, чье присутствие было лишь данью процедуре. Медленно поднявшись со стула, Кейтлин засунула руки в карманы брюк и подошла к окну. За стеклом раскинулся знакомый городской пейзаж, в котором где-то в предзакатных сумерках ее уже ждала та, кого в документах значили просто как «Подсудимая №516». Но для Кейтлин это уже была не безликая цифра - за сухими строчками дела она разглядела человека, чья судьба теперь оказалась в ее руках. И пока последние лучи солнца окрашивали шпили Пилтовера в золотистые тона, она мысленно молилась лишь об одном, чтобы худшие опасения матери так и остались всего лишь опасениями.