Юный солдат

Холмистая местность, покрытая голыми деревьями и снегом. Река Скайлкилл частично замёрзла. Солдаты сами для себя построили бревенчатые хижины и землянки, а единственным тёплым местом был дом Вашингтона – фермерский дом Исаака Поттса. Вашингтон ежедневно занимался тем, что вздыхал, объезжая свой лагерь. Он постоянно видел Лафайета. Тот отказался от привилегий и поселился рядом со штабом, спал на соломе и ел такие же скудные пайки, как и все солдаты – лепешки из муки и воды. И этим утром Джордж объезжал свою армию. Его можно было заметить сразу, как и явный стресс за последние дни. Но это не означает, что генерал переставал хоть на секунду держаться в седле идеально прямо. Его присутствие должно было поднимать дух, а поэтому он кивал группам солдат, хотя на его лице не появлялось улыбки. И всё же, как бы ни был внешне спокоен генерал, в душе он готов был разрыдаться от такого жалкого зрелища, которое представлял собой буквально каждый солдат. Казалось, что один Лафайет сохранял искреннюю радость. Он бегал среди палаток, выполнял и раздавал указания. Иногда он совершенно случайно попадался на глаза Вашингтону, и тогда взгляд генерала становился на секунду тёплым. Но после этого он нервно поправлял перчатки и хотел продолжить объезд. Однако Джордж остановил лошадь, увидев, как маркиз подбежал к нему с лёгкой улыбкой. — Генерал!... — радостно начал он. — У вас что, есть какая-то интересная новость, мой юный друг? — приподнял бровь Вашингтон, стараясь сохранить ледяную строгость. — Нет... — Вы промокли. Вернитесь к себе и накиньте плащ. — Ваше превосходительство... — начал он, но затем покорно поклонился и отошёл. — Иду исполнять ваш приказ. И Лафайет продолжал свою работу, только уже накинув плащ. Неразумный юноша, которому казалось, что болезнь возьмет кого угодно, но только не его. И болезнь взяла. Его. Они стояли на улице и что-то обсуждали. Вашингтон держал повод лошади в руке, стараясь сосредоточиться на серьёзном разговоре. Но его взгляд то и дело падал на синие губы. От чего они такие? Генерал-майор заболел? Простудился? Если всего лишь простудился – то это ничего. Бывает. Здесь и так многие простудились, а раз маркиз хочет, то пусть терпит. Легкая простуда и сама может пройти... Наверное. Но тут Лафайет прервался на полуслове и даже не объяснил причины. Он всего лишь махнул рукой, как бы прося разрешения остановиться на минуту и не беспокоиться. После этого жеста он вынул из кармана платок, и послышался дикий кашель. Вашингтон стоял все это время рядом, стараясь не моргать. Что же, бывает – при простуде все кашляют и чихают. Но в какой-то момент генерал понял, что кашель длится слишком долго, и звучит он достаточно... странно. Лафайет отнял платок от губ, на котором уже остались кровавые отпечатки. — Я прошу прощения, мой генерал. Я был вынужден прервать свою речь. Итак, как я уже сказал... — Вы намерены скрывать по своей глупости серьёзную болезнь, маркиз? Слова Вашингтона прозвучали так холодно и отстранённо, что Жильбера пробрала дрожь. — Нет... Нет, похоже, что я действительно болен. Увы, но я не должен больше скрывать этого. Это бессмысленно, к сожалению. Но поймите меня правильно, сэр! Весь лагерь болеет тифом и лихорадкой. Я же намерен разделять судьбу каждого солдата. — Я категорически запрещаю вам это, генерал-майор! — Будьте милостивы! Я ещё раз повторю, что ничем не отличаюсь от обычного солдата. Я помню о дружбе между нами, генерал, но это не повод... — Вы в своём уме, маркиз? Тиф косит весь лагерь. Вы думаете о том, что случится с лагерем, если вы умрете? Да поднимется бунт! Я этого не потерплю. Люди потеряют своего любимца и забудут про меня. Ваша смерть будет слишком громкой, и Вы распугаете мне всех солдат. Поэтому я вам приказываю. Приказываю – и никак иначе. Лафайетт сразу понял что его ждёт. Придётся находиться долгое время в тепле, пока болезнь не спадёт. Но как только генерал-майор оказался в этом тепле: ненавистном, нежеланном, то сразу же свалился с ног в постель, заранее ему приготовленную. И в этом самом тепле, укрытый множеством одеял, его пробрала лихорадочная дрожь: зубы стучали, а пальцы в судороге сжимали одеяло. На щеках выступил неестественный румянец, с которым он пролежал некоторое время. Так продолжалось несколько дней, ничего не менялось. Лафайетт чувствовал усталость и почти не вставал с постели. Если бы в лагере нашёлся хотя бы один свободный медик, то его незамедлительно приставили бы к аристократу. Но таких просто не нашлось, и за ним ухаживал слуга. Слуга мирно сидел на стуле и уже собирался уснуть. Они находились в маленькой комнате с камином, железной кроватью и походным столом. Как только Лафайетт был в состоянии, он садился в кровати и принимался разбирать письма со стола. Но теперь он даже не мог приподняться. Маркиз лежал с закрытыми глазами, но не мог уснуть. На лбу выступила испарина, волосы прилипли к лицу, рубашка сильно вспотела на спине. Комнату освещала одна коптящая свеча. За окном стояла метель, выл ветер. Слуга постепенно опустил лицо на руку и уже готов был полностью провалиться в сон, когда начался приступ лихорадки. Чутьём слуга сразу понял, что приступ серьёзный. — Жарко... — прошептал маркиз. — Je suffoque... (Я задыхаюсь...) Слуга хотел взять напиток, которым ему наказали поить господина, но вдруг Лафайет рванулся вперёд. — Вам нельзя вставать, сэр!... Убедившись, что тот остался лежать на кровати, просто шепча какой-то бред, слуга учтиво напоил генерал-майора нужным настоем и выбежал из комнаты. Через несколько минут в комнату вошла Марта. Она не паниковала, но строго приказала слуге удалиться за дверь. Сняв с себя шаль, она хорошенько укрыла Лафайета, который успел скинуть одеяла до колен. Затем она приказала принести ещё один настой – из ромашки. Марта прятала травы в своём сундуке под нижним бельём. Так она заботливо отпаивала его каждые пять-десять минут, пока услужливо прикладывала ледяные компрессы. Их тоже приходилось менять каждые десять минут, но сама Марта делать себе этого не позволила и переложила ответственность на слугу. Когда Лафайетту стало лучше и он смог различать хоть что-нибудь вокруг себя, то в первую очередь он увидел Марту. Она нежно поглаживала его волосы, без стеснения, будто родная мать. Лафайет вздохнул. В голове пронеслись мысли о приличии, но он их быстро отбросил и подался навстречу руке. — Я благодарен вам... — Он не смог договорить, потянулся вперёд. Женщина всё сразу поняла, подала ему кувшин с водой и учтиво улыбнулась. — Не стоит благодарностей, сэр. Вы держите в своих руках всю армию, а я выполняю лишь малую работу. — А всё же простите, но я не могу молчать! При этих словах Лафайет схватил руку Марты и крепко сжал её в своих ладонях. На некоторое время он даже забыл о том, что был болен. Он чувствовал себя хорошо. Как будто находился рядом с чем-то близким, родным. Наверное, такие чувства можно испытывать, только находясь рядом с матерью, когда ты уже взрослый человек. И только мать может смотреть на своего сына с такой нежностью, с какой Марта глядела на Лафайета. — Если резко спадёт температура на третий день, то это значит, что вы выздоравливаете... Ах, знаете, у Вас был такой горячий лоб! Пока женщина продолжала ещё что-то озабоченно лепетать, маркиз оглянулся по сторонам. Его губы сжались от обиды, потому что он не нашёл того, чего искал. Марта вдруг перестала говорить и, приподняв голову, постаралась спросить со всей спокойностью. Но голос её всё же дрогнул. — Я понимаю. Вы ищете моего мужа, но его нет. Вам необходимо его внимание... — Простите? — Я не хотела вас обидеть, сэр. Мой муж очень занят, и поэтому не смог прийти. Но он просил меня сразу же сообщить, как вам станет лучше. Поэтому я поспешу удалиться, оставив приглядывать за вами слугу. Вы хотите, чтобы я попросила моего мужа навестить вас? — И она резко поднялась с места. Но Марта так и не услышала ответа. Она видела, как молодой человек засмущался, но не покраснел, а смертельно побледнел. — Сэр... Может, я и нахожу то, что вы уделяете Джорджу так много... — Она запнулась. — ...сил и времени, несколько смущающим и непривычным для меня, но знайте, что я... — И Марта снова запнулась. — ...не против. В комнате повисла тишина всего лишь на несколько секунд. Женщина поспешила сказать: — Я позову Джорджа. И вышла. Лафайет без сил упал на подушки. Его тело только начало вспоминать о пережитых ранее муках, как сердце и голова заныли по другим причинам. Интриги, возвышенные чувства, благородство. Любовь. И что же Марта хотела этим сказать? Что означали её слова? Она всего лишь не хотела ссориться с ним, поэтому так попыталась смягчить разговор? Или неужели симпатия его, Лафайета, к Вашингтону действительно так смущает людей и наводит на нехорошие мысли? А это было действительно важно. Это стоило бы выведать... Стоило бы... Он прикрыл глаза, когда в дверь постучались. *** "Эта зима – испытание для всех." — Марта тщательно выводила буквы на письме для своей подруги. Тут она остановилась. Конечно, она тоже устала. Конечно, она понимала, что без её команд и поддержки офицеров положение было бы ещё хуже. Но она не собиралась требовать, чтобы на неё обращали внимание. Она не ревновала своего мужа. Она кое-что заметила, кое-что подозревала. Уж то, что она окончательно не могла этого принять – это точно. Но Марта заметила, что слишком уж часто Лафайет наведывается к Вашингтону, и слишком сильно горят его глаза при этих встречах, а щеки краснеют и всё тело юноши трепещет. Женщина не была участником всех этих событий, а лишь далёким зрителем. Зато это давало ей возможность наблюдать за всем происходящим со стороны. И она так же замечала, как стал к ней холоден Вашингтон. Не как человек, но как супруг. Он так же нежно целовал её в лоб, гладил большим пальцем руку и свободно делился всем происходящим. Но Марта перестала чувствовать себя рядом с ним женщиной, женой. Однако она не покорно складывала руки. Нет, она складывала их уверенно, готовая относиться к Вашингтону так же, как и прежде, любить, жалеть, но не считая его больше супругом. Она свободна. Он свободен. Марта не жаловалась, не истерила по этому поводу. Наверное, этого было достаточно, чтобы дать всё понять Вашингтону. Сегодня она расплывчато дала что-то понять Лафайету. Нет, слишком уж она любила этого мальчишку, чтобы держать на него хоть капельку зла, даже если бы такая затерялась в душе Марты. "Но я научилась варить суп из камней." *** — Нет, вы уж простите меня, мой генерал, но ваше отношение ко мне совсем уж выходит за грани! Вы не обращаетесь со мной так, как с обычным солдатом. Вы выделяете меня, будто особенного. А меня это раздражает. Но я не вправе требовать... — Лафайет весь вспотел, но не от нового приступа жара, а от своей пылкой речи. Она явно доставляла ему удовольствие. Он едва сдерживал победную улыбку, видя наконец хоть немного, но растерявшегося Вашингтона. Тысячу раз он повторял самому себе и вспоминал о том, что генерал относится к нему по-особенному. Слишком часто выделяет, подчеркивая мальчишеский возраст. И этот возраст тянул Лафайета за язык, заставляя говорить такие речи. И маркиз был искренен, но только отчасти. Он был доволен. О, это была правда, правда! А ему не было нужно ничего другого, кроме внимания генерала Континентальной армии. Его взгляда. Его лёгкой улыбки. Его нежной, отцовской руки. Хотя нет, эта рука всё же была несколько грубоватой... — Увы, маркиз, но вы сами должны понять, что я ничего не могу и не собираюсь с этим делать. — Я вас прощаю. — Не сдержался маркиз и выпалил заготовленную фразу слишком быстро. Внутренний голос интриганов подсказывал, что стоило бы подождать хотя бы пару секунд и сказать это медленно, задумчиво. Но юношеская искренность была выше и сильнее этого голоса. — ...Тебе не за что просить прощения, Жорж. На это командир ответил резким движением, от которого Лафайет вздрогнул и растерялся. Собрав всю последнюю нежность, которая ещё оставалась в Вашингтоне, он прижался губами к мокрому лбу маркиза. А когда Лафайет нашёл себя, то поспешно схватил ладонь Вашингтона и прижал её к своей щеке. Они пробыли в таком положении несколько секунд, после чего Вашингтон глубоко выдохнул и отстранился. — Мне ничего не остаётся, кроме как пожелать вам доброй ночи, маркиз. *** Лафайет сидел перед потухающим камином. Он кутался в шарф – в тот самый, который Вашингтон подарил ему в прошлом году. У любого другого человека он давно бы истрепался, но не у маркиза. Молодой человек тщательно следил за своими личными вещами, а особенно за подарками. И эти самые подарки он старался как можно чаще надевать, но только в те моменты, когда был уверен, что они ни обо что не испачкаются и не испортятся. Так создавалась видимость того, что носитель слишком аккуратен, несмотря на войны и происходящее вокруг. В дверях скрипнули половицы, и Лафайет замер. Он не понимал как, но точно знал, что сзади него стоит Вашингтон. Марта что, ходит как-то по-другому? Шаги обоих неслышны, как и дыхание. Но Лафайет был уверен, а потому принял непринуждённую, но не менее изящную позу, как будто сидел так всё это время. — Вы должны спать, маркиз. Или вы что, решили разобрать бумаги, которые накопились за время вашей болезни? В таком случае я советую вам делать это размеренно и не тратить свой драгоценный сон, мучая не до конца окрепший организм. Неужели я должен объяснять это вам, мой юный друг? — Но в таком случае и вы должны спать, генерал. — Он совсем немного повернул голову назад. — Или неужели лёгкий свет из комнаты не даёт вам возможности сомкнуть глаз? В таком случае прошу прощения. Лафайет увидел лёгкую улыбку на губах генерала. И тоже улыбнулся. — Я уже чувствую себя лучше, сэр. — неожиданно сообщил маркиз, хотя вопроса о его здоровье не задавалось. — И можете держать шпагу? — Не думаю. — Он покачал головой. — В таком случае вы не окончательно здоровы. Я не могу послать вас куда-то, если вы собирались намекнуть мне об этом. — Боюсь, что да. — Лафайетт расплылся в улыбке, но тем не менее щеки его раскраснелись от стыда. — Но боюсь, что теперь не смогу просить об этом. — Почему же... Вы можете попробовать... — Он медленно прошёл вперёд. — ...Но получите отказ. — уверенно закончил маркиз. — Это верно. Доброй ночи, маркиз. Не засиживайтесь до поздна, это помешает вашему здоровью. — Так вы позволяете мне пробыть здесь ещё некоторое время? — Позволяю. — Я благодарен вам, сэр. Как только дверь закрылась, Лафайетт вновь вернулся к письмам на столе. Юноша снова улыбнулся – он вспоминал о своей жене. Её золотистые волосы, стройное тело. Она была идеальна, к тому же не лицемерная, нежна и любима. Но почему он не мог полюбить её так, как настоящий муж? Как сильный мужчина любит хрупкую, нежную женщину? Неужели в нём не хватало силы? Лафайет посмотрел на свою пустую ладонь, в которой не было пера. Нет, сила в нём была. Пускай он и был почти таким же стройным и нежным внешне, как и Адриенна, но в нём жило что-то смелое, мужское, дикое. Он терял голову во время боя. Так почему ему так хотелось упасть в объятия генерала? Адриенна не давала прямого ответа. Расплывчатая, приятная, но нечёткая поддержка. Но она называла мужа нежными и забавными словами, улыбалась при встречах, вела себя непринуждённо, как будто ничего не происходило. Как будто она ничего не знала. "Генерал Вашингтон – мой друг и отец... Но я не смею показать ему всю свою привязанность. Мне ничего не остаётся, кроме как положиться на вашу холоднокровную голову. Мне нужна помощь, вы это понимаете. Прошу вас дать мне совета." А Адриенна пусть и не обладала такой холоднокровной головой, на которую надеялся её муж, но со всей нежностью отвечала на эти письма, в конце всегда уверяя, что ей всё равно, что она давно завела любовника, что не стоит беспокоиться. Но в конце письма её рука всегда устало опускалась. Может, она и не до конца любила своего мужа. Но она хотела быть любимой, при этом оставаясь чистой и верной только законному супругу. Но девушка радовалась тому, что если ей не повезло в муже, то по крайней мере повезло в друге. Это уже стоило чего-то. *** Пахло дымом и сыростью. Вместо пола был утоптанный снег, прикрытый грязными соломенными циновками. Слышался гул голосов. Офицеры не могли сохранять полное спокойствие и постоянно перебивали друг друга. Вашингтон сидел на ящике из-под патронов, уперевшись коленями в стол. Лафайет стоял вплотную к карте, и его локти задевали Гамильтона и Грина. И в палатке толпилось ещё десяток других командиров. Лафайетт сжал губы. Офицеры обсуждали, по его мнению, предложение слишком тихо. Его раздражало, что он не мог расслышать хотя бы одно слово чётко. Вашингтон, естественно, пока молчал. Молчал и Ли, потягивая ром из фляги. Предложение атаковать британский фуражный отряд у Уайтмарша – идея смелая, но хорошая. Но именно потому, что она хорошая, и раздражало Ли. Наконец он заговорил громко, так что офицеры умолкли: — Ого! Не ожидал от вас такого предложения. Но неужели вам, месье, мало игрушечных мундиров и бантов в Париже? Лафайетт остался холоднокровным к этому замечанию. По крайней мере внешне. А внутри он не злился. Он ликовал. Как бы ни было тяжело оскорбление, каждый уважал хоть немного маркиза. И эту долю уважения каждый из присутствующих превратил в недовольство словами Ли. На этом невинность и искренность Лафайетта закончилась. Ему хотелось победы... Признания? Нет, уж признание ему больше ни к чему. Он поглядывал на Вашингтона. Ожидал, что лицо генерала хоть немного исказится. Что он хотя бы вздрогнет. Но тот спокойно смотрел на Ли, так, как будто ничего не произошло. — Мои "банты", генерал Ли, завязаны на крови при Брендивайне. А ваши шутки крайне неуместны. Они пахнут... — Лицо Лафайетта дрогнуло, и на миг всё его существо воспротивилось. Он был слишком возвышен, чтобы спускаться до оскорблений и упоминаний неудач. Но маркиз пересилил себя. — ...Они пахнут ржавой амуницией – той, что вы выбросили под Чарльстоном. Наступила тишина, в которой было отчётливо слышно тяжёлое дыхание Ли. Но затем мужчина побагровел. Слова Лафайета напомнили о его пленении британцами в 1776 году. Как и всякий солдат, он ненавидел любое напоминание о таком. Это сносило голову, заставляло забыть о том, где ты и кто ты. — Ты, щенок, не смеешь... Но вдруг раздался удар кулака по столу. Лафайет вздрогнул и едва сдержал улыбку, когда увидел нахмурившееся лицо Вашингтона. — Довольно! Вдруг среди офицеров пронёсся довольный ропот. Кто-то поддержал идею Лафайета, и все принялись вторить этому голосу. Больше обсуждать было нечего. Все приняли эту идею. — Но сэр... — начал Ли, побледнев. Казалось, он постепенно стал понимать свой промах. — Генерал Ли, ваше место – на правом фланге у редута. Маркиз, готовьте разведчиков. На сегодня совет закончен. Гамильтон следил за происходящим почти так же, как и Вашингтон. В первую очередь он задумывался о предстоящей битве, о стратегиях, а уж во вторую очередь – о взаимоотношениях. Но когда заседание было закончено, он задумался. Отношения у них были непростыми. Александр был расположен к Лафайетту, но тем не менее считал того "наивным аристократом". Добрым, но слишком уж наивным. Но ему всё же удалось пробраться к Лафайету и шепнуть ему на ухо: — Вы его доконали, черт побери. Теперь вам придётся ходить и оглядываться, сэр. Лафайет нахмурил брови, понимая опасность ситуации. — Спасибо за предупреждение, сэр. Я буду осторожен. — Тогда дайте мне свою руку. Мне бы хотелось заверить вас о своём расположении. Они пожали друг другу руки и разошлись.