Юный солдат

19 мая 1778 года. Лафайетт находился в своей палатке, когда ему пришлось подняться раньше обычного. Он быстро облачился в форму, проверил оружие и карты. На столе лежало письмо. Оно сразу бросалось в глаза. Наверное, Лафайетт запомнил каждую складку на листке, прибывшем от Вашингтона. Порой ему даже хотелось прижать эту бумагу к губам, но, стесняясь такой мысли, он тут же откладывал ее в сторону. Зато перечитывал письма постоянно. "Вам предписывается возглавить отряд в 2200 человек (1-я Пенсильванская бригада, 2 роты драгун) для проведения разведки в районе Баррен-Хилл. Цель – установить численность и расположение сил генерала Клинтона. Избегать генерального сражения. Возвращение до наступления темноты 20 мая." Лафайетт перечитывал эти строки так, словно перед ним было не служебное предписание, а долгожданное признание. Сможет ли он, маркиз, этот неопытный юнец, оправдать оказанное доверие? Едва ли! Нет, все, что ему оставалось – это смаковать каждое проявление уважения, каждый знак внимания, каждое согласие со стороны командующего. Вашингтон никоим образом не походил на человека, способного к мужеложству. А производил ли такое впечатление он сам, маркиз? Лафайетт взглянул на свои руки, уже облаченные в перчатки. В конце концов, любую его манеру можно было списать на французское происхождение. Тут юный маркиз вспомнил, что мысли его вновь занеслись не туда и что тревожатся он о вещах второстепенных. Через несколько минут он вызвал офицеров своего отряда, отдав последние распоряжения. Солдаты уже готовились к выступлению, проверяя амуницию. Внезапно рядом с Лафайеттом появился генерал Ли, передав устный приказ: — Немедленно отмените выступление, сэр! Разрешаю лишь патрулирование в радиусе трех миль от лагеря. Это был один из немногих случаев, когда Лафайетт побледнел на глазах у всей армии. — Могу ли я узнать причину? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие. — Вы требуете объяснений? Это не просьба, а мой приказ. Это безрассудство! Вы ведете детей на убой! У Клинтона восемь тысяч солдат. — Что ж... — Вздохнул Лафайетт. Мысленно он уже представлял, как пишет жалобу Вашингтону, и какой долгий вечер предстоит за разбирательством. От этих мыслей маркиз невольно покраснел от удовольствия. — Вы имеете право отменять приказы, сэр. Но учтите – генерал Вашингтон санкционировал выступление. — Исполняйте. Чарльз Ли кивнул и направил коня в сторону своего лагеря. Лафайетт горел на седле от злости и странного возбуждения. Он окинул взглядом солдат, замерших на месте. — Всем оставаться на позициях и ждать моего приказа! — скомандовал он. Затем его взгляд вновь устремился вслед удаляющемуся генералу. Ли был высок, худощав, с подтянутой, но уже слегка сутулой фигурой, характерной для ветеранов долгих походов. Он не уделял внимания ухоженности: волосы его часто были грязными и неопрятными, неуклюже зачесанными назад. И все же он оставался человеком харизматичным, с незаурядным умом и отвагой. Будь у него хоть толика спокойствия Вашингтона – возможно, Лафайетт проникся бы к нему искренней симпатией. Когда злость отступала, маркизу оставалось лишь жалеть этого неудачника, заложника собственных эмоций и вспыльчивости. Тем не менее, Ли имел формальное право вмешиваться, будучи вторым по старшинству после Вашингтона в Континентальной армии. Но первым все же оставался Вашингтон, и он мог все решить. Поэтому Лафайетт, вернувшись в палатку, в несколько шагов оказался у стола, схватил перо и быстро начертал: "Ген. Ли остановил мой отряд. Прошу вашего решения до 17:00. Лафайетт." Он немедленно послал ординарца с этой запиской к Вашингтону. Ответ пришел достаточно быстро. И был он твердым и неоспоримым. Генерал Вашингтон лично прибыл верхом, в накинутом на плечи плаще, под которым виднелась ночная рубашка – так он спешил, хотя внешне сохранял полное спокойствие. Он тут же собрал совещание офицеров – Ли, Лафайетта, Грина и Штойбена. Последние почти не участвовали в разговоре. — Но, сэр!.. — не унимался Ли. — Маркиз игнорирует мои разведданные! Вот донесение: британцы перебросили драгун к переправам. — Мои разведчики... — начал Лафайетт, едва Ли замолчал. — ...вернулись в три часа ночи. Драгуны отошли к Филадельфии. Сейчас там лишь слабый заслон. И оба устремили взгляды на Вашингтона. Лафайетт смотрел иначе, чем генерал Ли. Пока Чарльз жадно ловил каждое слово командующего, бледнея и не отрывая глаз от его губ, маркиз разглядывал его черты. Ведь это была редкая возможность – смотреть на человека так, не смущая ни его, ни окружающих, которые могли бы это заметить! Юноша мысленно описал его лицо множество раз: овальное, с четко очерченными скулами и массивным подбородком. Кожа, слегка загорелая от солнца, была испещрена следами оспы, отчего казалась рябой, особенно на носу и щеках. Лафайетт и сам не понимал, почему это лицо так врезалось ему в память и почему так притягивало. Вашингтон заметил оживленный взгляд Лафайетта и хмурое выражение Ли, и его охватила тревога. Эти двое могли поссориться, а учитывая горячность обоих – и до дуэли дойти. Или же Ли разозлится на него самого. Ни тот, ни другой исход сейчас не нужен. Лафайетта – юнца – успокоить будет легче. Сейчас стоит уступить Ли. К тому же, время было упущено... — В конце концов, сэр, — обратился он к Ли, — вы могли высказать свои возражения еще на вчерашнем совещании... — Вы не дали мне слова! — резко парировал Ли. — ...Поэтому теперь я вынужден просить вас впредь направлять отмены приказов в письменном виде через офицера связи. Но, видя, что выражение лица Ли не прояснилось, Джорджу оставалось лишь развести руками. Ли оставался зол, чувствовал себя публично униженным, несмотря на то, что его решение было принято. Маркиз постарался отойти в сторону, слившись с другими офицерами. Сначала его охватила обида, затем пришло понимание, как неудобно, когда армией командуют двое, и какая путаница из-за этого может возникнуть! Надо сказать об этом Вашингтону вечером. Он скажет, обязательно скажет. Возможно, Джордж даже похвалит его. Может, он и не на стороне Ли? А согласился с ним лишь по необходимости? В итоге операция была отменена, и назначено новое совещание на вечер для планирования выступления на 20 мая. Когда обсуждение завершилось, Вашингтон встретился взглядом с Лафайеттом. Глаза молодого француза вновь горели, а на языке вертелись невысказанные слова. — Я полагаю, нам с вами еще кое-что предстоит обсудить, не так ли, мой юный друг? — спросил Вашингтон. — О, конечно, сэр! Есть некоторые... детали, которые стоит обсудить, — ответил маркиз медленно, но с оживленной, ликующей улыбкой. Хоть какая-то удача сегодня ему сопутствовала. Им действительно предстояло провести время за обсуждением дел, уже не столь неотложных. Весь вечер маркиз вглядывался в лицо генерала, пытаясь понять: "Действительно ли ему интересно? Неужели ему нечего сказать другого? Неужели..." — Вы чем-то встревожены, маркиз? — прервал его мысли Вашингтон. — Простите? Из-за чего я должен тревожиться? — Ну... — Джордж опустил взгляд, а затем вновь посмотрел на француза. — Вы, наверняка, взволнованы после сегодняшних событий. Или, по крайней мере, раздражены. — Я, сэр? — отмахнулся Лафайетт. — Право, я не позволю себе опуститься до гнева! — В таком случае вы огорчены, — спокойно настоял Вашингтон, и маркиз сдался. — Да, сэр. Огорчен и раздражен. Но должен признать, что разговор с вами многое исправил, и я несказанно рад... — Оставьте эти юношеские излияния, мой дорогой маркиз! — Вашингтон откинулся на спинку стула и скрестил ноги. Лафайетт, смущенный, сидел прямо, сжимая колени. — Мое откровение вам неприятно, сэр? — Нет. Меня раздражает, что вы не до конца откровенны со мной, маркиз. Вы прячетесь за церемониями и... фамильярностью. Завтра вас ждет трудный день. Я сижу здесь, готовый выслушать, что у вас на душе, а вы обращаетесь со мной, как с королем. — Прикажете прекратить? — Прошу. Лафайетт сглотнул. Вот так положение! Он сам жаждал выговориться, пожаловаться, а теперь не мог выдавить из себя ни слова. — Вы волнуетесь, — констатировал Джордж. — Дайте мне вашу руку, друг мой. Лафайетт, не понимая, положил руку на стол. Вашингтон накрыл ее своей ладонью. — Генерал Ли был излишне резок, вы не находите? — заговорил он снова, и как раз о том, о чем так хотел услышать Жильбер. — Он способный командир. Я готов закрыть глаза даже на его неуважение ко мне. Но позорно было так обойтись с солдатами. Как бы то ни было, он опозорил себя сегодня. Я заметил, как он смотрел на вас. Не с такой обидой, как на меня. Теперь вы заклятые враги... Мне есть о чем беспокоиться... — Эх, сэр, это могла быть удачная операция! Все было готово... Я был готов... Понимаете? — Понимаю, — кивнул Вашингтон. — А теперь... Что теперь? Я всегда готов. Но меня возмущает сама эта отмена приказа. А если бы уважаемый генерал Ли устроил подобное самовольство в критический момент? О нет! Я за себя не опасаюсь. Ну, разве что совсем немного. Сильнее я опасаюсь за армию и за неповиновение Вашим приказам. Так, сам того не ведая, Лафайетт предсказал грядущую стычку при Монмуте. После его слов Вашингтон нахмурился, но затем лицо его прояснилось. — Я полагаюсь на честь генерала Ли. Уверен, он не позволит себе подобного в опасной ситуации. — И все же... — Что бы там ни было – лишить генерала Ли его полномочий не в моей власти. Но вы правы, маркиз. — О, благодарю вас, сэр! — Лафайетт смущенно улыбнулся, и на его щеках выступил румянец. — И знайте, вы всегда найдете у меня поддержку. Вы завоевали мое уважение, а должен признаться, друг мой, поначалу я относился к вам с недоверием. Идите же и будьте спокойны. Сообщите завтра утром о своем самочувствии. Лафайетт, охваченный странным восторгом, сам не заметил, как вскочил на ноги. Он хотел лишь кивнуть, но вместо этого низко поклонился и вышел. Разговор этот подействовал на него благотворно, и утром 20 мая он послал Вашингтону записку: "После вчерашней беседы с Вашим Превосходительством я готов возглавить новый отряд. " Лафайетт.