Юный солдат

Лафайетт удивился тому, что Вашингтон не сетовал так на Бенедикта Арнольда, как на Чарльза Ли. Нет, маркиз никогда не забудет гневного взгляда генерала и тех слов, какими он выразился на счёт неудачной тактики Ли. (Точнее постыдно для Континентальной армии бегства с поля боя!) Вашингтон не говорил с ним больше о своих чувствах – только спрашивал холодные факты. Битва, битва, битва... Неужели это не то, что ты хотел, Лафайетт? — Вы говорили, генерал... В Вирджинии уже действует отряд британцев? — 1600 человек. — Кивнул Вашингтон. А в марте Корнуоллис, преследуя призрачную цель разгромить силы Вирджинии, двинулся туда из Северной Каролины со своей армией, объединившись с Арнольдом. Говоря о "призрачной цели" мы не хотим сказать, что войска Вирджинии были достаточно сильны и богаты. О, нет, мы просто знаем последствия войны! Противостоящие британцем силы Вирджинии были разрозненные и малочисленные. В начале марта генерал Вашингтон направил маркиза Лафайетта в Вирджинию с отборным отрядом солдат континентальной армии. Это были ветераны из Нью-Джерси и Пенсильвании. *** Ветер с Чесапикского залива гнал по воде низкие, рваные облака и швырял в борта небольших транспортных судов соленые брызги. Маркиз де Лафайет, стоя на носу длинной баржи, впился пальцами в холодный деревянный фальшборт. Его взгляд, упорный и ясный, был устремлен на приближающийся болотистый берег. Вместе с ним на берег сошла его гордость – отряд в тысячу двести человек. Это были не ополченцы в поношенных куртках, а солдаты Континентальной армии, ветераны из Нью-Джерси и Пенсильвании. Их лица, осунувшиеся после долгого плавания, были серьезны. Они выстраивались в колонны на раскисшем от весенних дождей грунте, и звонкий стук мушкетов о амуницию нарушал тишину этого унылого места. Лафайет, в своей синей офицерской униформе, объезжал строй на гнедом жеребце. Он видел усталость в глазах солдат, но и радовался их стойкости. В какой-то момент ему вспомнился Джордж Вашингтон, который так же разъезжал среди солдат, осматривая их... Похож ли маркиз на него? Но тут же Лафайетт покачал головой в ответ своим мыслям. Нет, не похож. Тогда был холод. Голод. Сейчас же... Ну, тоже. Ну и что? Не так ужасно! Вашингтон страдал побольше. — Господа, Вирджиния в огне! – его голос, с легким французским акцентом, резал сырой воздух. Иногда командующие даже не задумываются над смыслом своих слов. Лишь бы ободрить солдат. Лафайетт же прибывал в экстазе, как будто находился не на этой земле. И чертовски хотелось спать. — Арнольд-предатель опустошает её, а лорд Корнуоллис ведет на нас свою волчью стаю. — Продолжал кричать маркиз, чтобы это долетело до уха каждого солдата. Они же в полную ширь раскрыли глаза, чтобы не заснуть. Сейчас они готовы были сделать это, даже отчетливо слыша громкий голос Жильбера, разносившийся среди рядов. — Ричмонд – следующая цель. Мы не дадим им сжечь столицу! Нам предстоит быстрый марш. От нашего промедления зависят жизни и честь этого штата». Приказ был отдан. Не было времени на долгий привал. С рассветом девятого апреля колонна тронулась в путь. Дальше пришлось форсировать на юг. Дороги Вирджинии весной 1781 года были не дорогами, а бесконечными коридорами из грязи. Колеса повозок с провиантом и амуницией вязли по ступицы, выматывая и людей, и лошадей. Леса по обочинам стояли голые, лишь кое-где пробивалась первая, ярко-зеленая листва, но она не радовала, а лишь напоминала о приближающемся зное. Лафайет ехал во главе колонны, его адъютанты и курьеры то и дело скакали вперед для разведки и назад – чтобы подбодрить отстающих. Он вел своих людей по маршруту, который сам же и начертал на карте: через Балтимор, затем на Аннаполис, и далее на юг, к Ричмонду. Лафайет, обычно пылкий и импульсивный, на этом марше проявил невероятную дисциплину. Он гнал людей вперед с почти жестокой решимостью. Солдаты шли, не смыкая глаз, ели на ходу сухари и холодную солонину. Их ноги, обутые в стоптанные башмаки, мерно шлепали по грязи, отбивая ритм отчаянной гонки. Несколько сотен человек отстали и маркиз смутно насчитал девятьсот. Ночью, в своей палатке, при свете коптящей свечи, Лафайет писал донесение Вашингтону: «Я не осмеливаюсь сказать Вам о положении дел в этом штате... Мы не можем сражаться с 7000 солдат. — Маркиз уже взмахнул рукой, желая поставить восклицательный знак. Но вовремя опомнился. — Я не буду ввязываться в какое-либо серьезное дело, но буду использовать все средства, чтобы беспокоить врага...» Перо скрипело. А дописав, маркиз тяжело вздохнул. Он хотел было представить, как Вашингтон берет это письмо, с каким вниманием перечитывает несколько раз. Возможно он так же прижимает его к груди... Такие мысли обычно доставляли удовольствие Жильберу. Но только он дописал, как сразу же завалился спать. *** И вот, наконец, после почти десяти дней изнурительного марша, их взорам открылся Ричмонд. Город лежал на холмах над бурной рекой Джеймс, его немногочисленные каменные здания и деревянные дома казались хрупкими перед лицом надвигающейся угрозы. Колонна Лафайета, запыленная, уставшая, но с развевающимися знаменами, вступила на его улицы восемнадцатого апреля. Это не был триумфальный вход – это было занятие боевой позиции. Жители высыпали на улицы, радостные от самого факта перехода. Бедные – не видели ещё состояние армии!... Лафайет сразу же отдал приказы о размещении войск на ключевых высотах, организации пикетов и разведки на южных подступах к городу. Он стоял на веранде дома, который служил ему штабом, и смотрел на реку. Он выиграл эту гонку. Он опередил Корнуоллиса и Арнольда. Ричмонд пока был спасен. Но это была лишь передышка. Самая трудная часть – противостояние с многократно превосходящим противником – только начиналась. Его "неприятная партия", как он сам это назвал, была в самом разгаре. И теперь, с берегов Джеймса, ему предстояло вести свою хитрую игру с одним из лучших генералов Британии. Может его, маркиза, многие уважают и считают опытным командиром... Лафайетт сам только начал задумываться о своей юности и грызть ногти в палатке. Неуверенность командира – самое ужасное, что может быть. Естественно, что маркиз ни кому этого не показывал и показал бы. Даже Вашингтону. А потом... Новость о том, что силы Корнуоллис и Арнольда превосходят силы Лафайетта в семь раз! И маркиз, осознавая полное превосходство противника, принимает единственное здравомыслящие решение – избегать генерального сражения любой ценой. Все что угодно: сохранить небольшую, но дисципленнировную армию; изматывать противника; защищать ключевые объекты и ждать подкреплений. Но только не давать бой. Тогда то Лафайетт и написал свое смелое письмо, давая всем понять, что у юноши ещё есть много сил и самоуверенности. Хотя Лафайетт уже достиг того возраста, когда его стоит перестать называть в нашем рассказе юношей. Жильберу было двадцать три года. Лафайетт отступил на север, чтобы соединиться с подкреплением Энтони Уэйну. Корнуоллис начинает преследовать Лафайетта, но маркиз мастерки использует местность. И по вечерам, засыпая в палатке, на лице маркиза стала все чаще появляться какая-то непонятная, странная и жизнерадостная улыбка. Снова начинают посещать мысли о генерале... *** Вода в Раппаханноке для Лафайета она была не преградой, а союзником. Или должна была стать. Его маленькая армия, всего около двух тысяч человек, переправилась на северный берег у одной из главных переправ — узкой дамбы с деревянным мостом. Солдаты, облепленные грязью до колен, тяжело дышали, падая на сырую землю. Они прошли еще один форсированный марш, и теперь в их глазах читалась не просто усталость, а глубокая, вымотанная покорность судьбе. Лафайет, не слезая с седла, наблюдал за последними подразделениями. Его лицо, юное и обычно одухотворенное, было похоже на высеченную из мрамора маску — бледное, с плотно сжатыми губами. Он знал, что где-то там, в дымке южного берега, уже маячат авангарды Корнуоллиса — семь тысяч закаленных в боях шотландских гренадеров и гессенских наемников. — Капитан, все готово — доложил ему сапер, поднеся факел. Лафайет кивнул, не глядя на него. Его взгляд был прикован к тому берегу, где уже должна была показаться алая полоса британских мундиров. Факел коснулся промасленных паклей балок. Огонь, сначала ленивый и неуверенный, нашел пищу и с яростным треском ринулся пожирать сухое дерево. Сквозь гул пламя Лафайету почудился отдаленный, яростный крик — то ли ветра, то ли самого Корнуоллиса, увидевшего, как ловушка захлопнулась. Столбы черного дыма поднялись к небу, словно жертвоприношение богам войны. Мост, хрустясь и рушась в воду, на несколько часов, а может и дней, стал непреодолимой чертой между ним и его могущественным противником. Уничтожение переправ было классическим тактическим приемом, но Лафайет использовал его виртуозно. Он не просто отступал — он создавал для Корнуоллиса «коридор» из выжженной земли и уничтоженных коммуникаций, заставляя его тратить время на поиск новых бродов и наведение понтонов, в то время как американская армия отдыхала и наращивала силы. Корнуоллис, понятное дело, из-за того маневра пришел в ярость. Он и не думал уважать гениальность соперника, и в злости в одном из писем назвал маркиза "мальчишкой". А мы тем временем напомним, что Лафайетту уже исполнилось двадцать три... *** Следующая наша занимательная история повторилась несколькими днями позже, но на сей раз обстановка была еще более гнетущей. Леса по берегам Северной Анны стояли густые и темные. Дождь, начавшийся на рассвете, превратил дороги в непролазное месиво. Армия двигалась как призрак — тихо, быстро, почти не оставляя следов, кроме глубоких колес от пушек. Лафайет, промокший до нитки, чувствовал тяжесть мокрой шинели на плечах, но это было ничто по сравнению с тяжестью ответственности. Переправа через Северную Анну прошла в угрюмом молчании. Солдаты, понимая важность каждого часа, работали быстро, перетаскивая повозки через брод, едва проходимый для артиллерии. Когда последняя телега выбралась на северный берег, Лафайет отдал уже привычный приказ. На сей раз горел не только мост, но и несколько прибрежных амбаров, которые могли бы послужить британцам укрытием или материалом для постройки плотов. Стоя под струями дождя и глядя на горящую реку, он ощущал странное спокойствие. Всё ещё хотелось чертовски спать, но каждый стук сердца приносил спокойное умиротворение. *** Но спокойствие и умиротворение быстро пропали. Нервы Лафайета были натянуты как струны. Последние несколько дней его лазутчики приносили противоречивые сведения. Говорили, что отряд генерала Энтони Уэйна уже близко, но также ходили слухи, что Корнуоллис отправил кавалерийский отряд, чтобы перехватить его. Утро перого июня выдалось на удивление ясным и теплым. Лафайет стоял на опушке леса, вглядываясь в даль, где пыльная дорога терялась среди холмов. Внезапно, на одном из гребней, показалась одинокая фигура всадника. За ним — еще одна, и еще. Затем над холмом медленно поднялось потертое полосатое знамя Пенсильвании. И пошла пехота. Не строевым шагом, а усталой, но уверенной походкой бывалых солдат. Их мундиры были поношены, но мушкеты они несли с привычной care. Это были не ополченцы. Это были континенталы. «Пенсильванская линия» генерала «Бешеного Энтони» Уэйна. Лафайет не сдержал улыбки. Он тронул коня и поехал навстречу. Уэйн, коренастый, энергичный человек с решительным лицом, выехал вперед. Они встретились меж двух армий, на пыльной Вирджинской дороге. — Генерал Уэйн— крикнул Лафайет, салютуя. — Ваше появление для меня приятнее, чем восход солнца, черт его побери! Лафайетт со временем научился ругаться "по-американски". В прочем, обычное люди учат сначала "да" и "нет", а затем северные слова. Но Лафайетт, плывя в Америку, пытался построить красивые фразы на английском, уверенный в том, что ему это пригодится. Но война меняет людей... Уэйн, устало ухмыляясь, отдал честь. —Маркиз, мы шли сюда сквозь адские горы и проклятые долы, чтобы найти немного славы в вашей компании. Говорят, вы тут затеяли интересную охоту на краснозубых... В тот день лагерь американцев наполнился несвойственным ему прежде гулом. Прибытие Уэйна с тысячью ветеранов удвоило силы Лафайета. Теперь у него было около 2200 обученны х солдат. Угроза немедленного уничтожения отступила. Теперь он мог не просто уворачиваться, но и думать о контрударе...