Юный солдат

Брест – это не курортный Лазурный берег. Это мощный, суровый порт на крайнем западе Бретани, на побережье Атлантики. Город расположен на склонах холмов,окружающих огромную, глубоководную и хорошо защищенную бухту Рад-де-Брест. В воздухе веяло прохладой, влажностью, порывистым ветром с океана. Что же касается людей, то среди них тут царила не безмятежность, а суровая деловая активность. Повсюду видны мачты военных кораблей, укрепления и арсеналы. Людовик XVI в это время хоть и находился за сотни километров в Версале, но опытный глаз короля должен же проникать всюду... Должен? Но король – человек! Могут быть исключения. Своему "любимцу" на этот раз Людовик разрешил покинуть берега Франции. Хоть Франция формально ещё не воевала с Англией,но тут все было понятно обеим сторонам. Франция просто не вступала в войну открыто, зато предлагала помощь и (самое важное!) деньги. Поэтому миссия Лафайета была окружена ореолом плохо скрываемой секретности.Версальский двор делал вид, что ничего не знает, но именно оттуда шли деньги, приказы и ресурсы. Итак, в порту уже стоял корабль, на котором Лафайету вновь нужно было покинуть свою родину, которую он безмерно любил, но с которой так легко расставался, вспоминая не только вид мундира генерала, но и новые войны и возможность проявить себя. "Эрмион" – так назывался этот корабль – был 44-пушечным фрегатом, краса и гордость французского флота. Его корпус был сделан из прочного дуба, окрашен в традиционные для французских военных кораблей того времени цвета: черный с желтыми полосами по бортам, вдоль пушечных портов. (**так же черный с белыми полосами) В экипаже ходили около трехсот человек матросов, офицеров и морских пехотинцев. Капитаном корабля являлся Луи-Рене Мадлен – типичный моряк и аристократ эпохи Просвещения: с высоким лбом, умным и проницательным взглядом темных глаз, острым носом и плотно сжатыми губами, выражающими решимость. И лицо, обрамленное напудренным париком с традиционной косой. Итак, отплытие состоялось в марте (часто указывают в источниках апрель, но отплытие скорее всего состоялось в марте, а в Америку именно приплыл маркиз в апреле). Лафайет коротко обменялся рукопожатиями с офицерами верфи и представителями морского министерства. Никаких речей на площади. Наконец раздалась привычная уже команда "Поднять якорь!", и с помощью огромного шпиля матросы с тяжёлым стоном вытащили из илистого дна многопудовый якорь. После первой команды воздух разорвала вторая: "По парусам!". И десятки парусов один за другим спустились на мачтах. Сначала медленно, а затем, подхваченный лёгким береговым бризом, "Эрмион" начал скользить по зеркальной воде бухты. Белоснежные паруса наполнились ветром, и изящный фрегат набрал ход. Корабль, минув форты, которые охраняли узкий вход в бухту, вышел в открытый океан. За кормой остался знакомый силуэт Франции. Лафайет, когда у него появлялась свободная минутка (а их, стоит признать, было за время плавания достаточно), представлял, о том, с какой гордостью будет перечислять Вашингтону свои заслуги. То есть нет, об этом гордости никто не поймет... Нет, он произнесет это так, будто выполнил самый обычный приказ командира... *** — Имею честь сообщить... Радостная весть! — Тут его щеки загорелись от радости, но потом продолжили гореть от смущения. Лафайет опустил взгляд. —... Радостная весть, которую я привез из Версаля... — Отлично-отлично, мой юный друг. Я рад, что вы сообщили мне подробности в письме, а теперь излагаете лично в такой форме. Но прошу вас, маркиз. Постарайтесь при других не выражаться... Так, как вы позволили говорить при мне. Лафайет, уже зрелый офицер, был принят как дорогой друг и полномочный представитель. В кругу генералов и членов Конгресса он сделал подробный устный доклад. Дальше шли нужные перечисления: куда его величество изволили направить экспедиционный корпус, у каких берегов будет действовать французский флот, и самое важное – король подтверждает свою полную поддержку делу свободы. И не стоило сомневаться, что это вызвало у собравшихся если не улыбку, то радостные мысли и лукавые переглядывания, в которых скрывались намеки на предстоящие планы. Но маркиз, понятное дело, искал глазами только взгляд Вашингтона. И черт побери – да, на него смотрели несколько собравшихся, но не Вашингтон, не Вашингтон! Генерал сидел, о чем-то задумавшись, смотря в стену. Но по одному его виду было понятно, что он доволен сложившимися обстоятельствами и такими новостями. Но для Лафайета этого было недостаточно. В какой-то момент юноше показалось, что это он просто сделал недостаточно, чтобы получить взгляд командира. Поэтому после высадки в Бостоне и быстрой поездки в Филадельфию для доклада Конгрессу, Лафайет немедленно отправился к тому, кого он больше всего желал видеть – к генералу Вашингтону. Генерал со своим штабом расположился на зимних квартирах в Морристауне. Лафайет, преодолев долгий путь, наконец, прибыл в лагерь. Они провели много часов в беседах. Лафайет передал Вашингтону все детали своих успехов во Франции: о предстоящем прибытии французских войск, о поддержке короля, о дипломатической ситуации в Европе. — О, маркиз! Мы с вами не виделись полтора года. — Его голос стал неожиданно мягким. — И неужели это единственная тема, которую вы смогли подобрать? Но Жильбер не сразу нашелся. Как же непривычно было слышать что-то подобное из уст Вашингтона... А меж тем он как-то зачастил с такими выражениями, которые подбирал так не тщательно специально для Мотье. — Но ведь это то, что в первую очередь должно волновать вас! Лафайет с трудом прикусил губу, когда понял, как невыгодна для него фраза "должно". Нужно было сказать: "я думал", дорогой маркиз! — Простите, маркиз. — Спокойно продолжил Джордж. — Я понимаю, что за это время вы достаточно выросли, чтобы находить мои ответы глупыми. Конечно, мои познания во многом не достигают вашего... уровня. — И тут Вашингтон перешёл на тот лад, который, как он ошибочно полагал, придется по душе его юному другу, как истовому французу. — И я могу очень часто выражать свои мысли просто неверно. Но позвольте – вы хотите сказать что-то другое. Лафайет сглотнул, но неожиданно почувствовал, как его объяло спокойствие. Он углубился в кресло, скрестив ноги и свободно раскинув руки по ручкам кресла. — И как вы это поняли, генерал? — Вы говорили не так, как будто хотели доложить о своих заслугах, а так, как будто хотели быстро проговорить обо всех формальностях и уже заключить этот несчастный мир. — Мир с кем? — Со мной, безусловно! — И в чем же проявляется наша вражда? — Вражда? Почему же сразу вражда? — Если заключается мир – значит, что мы воюем. — О, Франция, заключая договор с нами, воевала? — Нет... Нет, генерал. Я ошибся. Тогда поставлю другой вопрос: какая основная идея заключения этого мира? — Чтобы быть честными друг с другом. — Вашингтон отхлебнул чай из кружки и поставил ее на стол. — Мы давно вышли из состояния всех формальностей. И может, на войне мне ещё ни раз предстоит на вас кричать, но ведь при очередной личной встрече я буду мягко смотреть на вас. А вы ловить эти взгляды. Радоваться или относиться к этому холодно – ваше дело. Но это все будет. У Лафайета перехватило дыхание от этого простого, но в тоже время красивого тона. — И поэтому я скажу вам то, что должен сказать – я вами горд.