Путь паршивого сына почти-непревзойденного бедствия

«Наконец-то этот отброс прекратит беспокоить нас, Ваше Высочество.»

Ну ни гуя себе! Беспокоить?! Сами придумали, сами пришли, сами покричали, сами избавились — эдаки вы самостоятельные господа-праведники; ебано-не парено, что вам от чужого тления в углях лишь радость: верят ведь, что доброе дело сделали, спасители Императорского корня ян от наложниц, ага! Ребенка до слез довели, а что дальше? Что дальше-то? Или второй шанс даётся только тем деткам, что под наставничеством Его Высочества проросли, как сорняки после дождя? Никто не просил об этом шансе, но все же! Конечно, вот так работают привилегии, и плевать всем, что ты там из себя представляешь. Девка целый город сгубила, а её ухажёр покрывал ее. И ведь не сразу бы узнали в щенке этом какого-то там отпрыска Пэй Мина, вот уж мир тесен! Да впрочем-то, не будь это и отпрыск его, то мало кому интересно было бы на цирк Небесный смотреть этот. Убил и убил. Сто лет каторги на благо Ветреной Швабры (так, моральная компенсация, раз уж ее территория была вроде) и хватило бы. Драматичные слишком все. Или этот, щенок, импульсивное животное Юнаньского производства! Лан Цяньцю. Погром устроил, Се Ляня очернил, а потом за счёт другого обелил, ну герой! Да и кто просил, собственно, добивать его родичей? Не сдохли бы, если бы кое-кто додумался позвать лекарей. О предки, к чему драматизм?! К чему жертвенность? Чтобы потом вышло так, мол, «обстоятельства вынудили меня поступить плохо, а так я белый и пушистый, Сань Лан, ведь так?» «Да , гэгэ, ты вообще самый лучший, я щас пеной изо рта подавлюсь!» Фу-фу-фу! Мерзость!

Да и сам «Сань Лан» такой же обглодыш. Ему все простительно! Город, в котором каждый первый промышляет продажей людей в самом разном их состоянии?

Да! Так замечательно, что там меня зовут Старшим Дядюшкой!

Казино, в котором ставки в основном это девственность да судьбы?

Ой, Сань Лану удача так благоволит!

Фу-фу-фу!

От этого светлого тона, полного искреннего счастья и снисходительности, хочется сжечь себя заживо, а потом вымокнуть в болотистой земле старого кладбища на окраине Сяньлэ, недалеко от храма Его Высочества Наследного принца, Бога Войны, у которого в одной руке меч, а во второй - цветок. Но стоит сделать что-то нехорошее другому, кто не входит в категорию «любимых обглодышей, которых я сподвиг на всякое дерьмо, поэтому признавать их ошибки, громко и четко, без члена во рту, равноценно признавать свои», так это сразу донос, ведь, ах, противоречит писанию о благопослушных учёных мужах! Да и Мэй Нянцин туда же, хотя и тот съебался. Единственный, кто нормально приоритеты расставил — Му Цин. Право, единственный, у кого мозги были! Ну, впрочем, плевать уже. Дешёвый человеческий катышек горько всхлипывает, прижимая к плоской детской груди уголёк, едва ли полыхающий зелёным пламенем. Он прожигает дыры в и без того протертой одежде. Слезы падают на тлеющий уголёк, издают короткое "пш". Как будто слыша мольбы детёныша, Уголёк пытается вырваться из его рук, от которых уже веет запахом запечённой крови. Кожа рук уже обгорела, отчего Гуцзы лишь сжимает их крепче. —"Ну что за дурак!" — мысленно рвет волосы на голове его Отец, что пытается остудить свой пыл. Даже если это будет стоить ему собственного праха — дешёвый сын не должен страдать. Не от него. Хуа Чэн фыркает на это представление, тактично отворачиваясь в сторону Се Ляня. Тот в свою очередь растерянно, почти что обеспокоенно, смотрит на ребенка, не уверенный, что ему стоит делать. Но, кажется, его праведное сердечко успокоилось, судя по тому, как быстро его дражайший Сань Лан уводит его, оставляя на растерзание другого Принца. Он, кстати, садится на корточки перед ребенком и силой вырывает из его рук уголь. —"Ну хватит, дурак. поплакал и хватит, будет тебе." Мужчина казался немного отрешенным от реальности: глаза смотрели сквозь мальчика, руки слегка тряслись. Где же твое чувство справедливости и праведный гнев? Впрочем, от этого на душе становилось только хуже, осознание собственной ненужности било сильнее, чем поток демонической ци, когда «Красный Гэгэ» хватал Отца или «усмирял» ударом. После подобного обращаться к этому грубияну как к «Гэгэ» не хотелось. Ни к кому из двоих, на самом деле. Уж больно двое мужчин были неприятно-странными со своими сладкими речами, заботой, банальном уважении к кому угодно, но не к Отцу и Гуцзы. А те, между прочим, и сами-то не особо желали с ними торчать! У них были дела! Единственной приятностью из всего этого цирка была милая барышня со своими тетками и пожилой матерью, что порой приходили в храм с подношением и баловали ребенка мягкими поглаживанием по голове; милые цзецзе приносили пряные баоцзы специально для мальчика, что сидел на крыльце и плел венок для некоего «отца», а потом они тихо хихикали и уходили по своим взрослым делам леди! Гуцзы сиял от счастья, а тот самый Отец – Ци Жун – фыркал, бормоча что-то про каких-то торговок и какую-то весну. Странно, ведь на дворе был разгар лета! В это время Принц смотрел на уголёк, упавший на холодный пол. Он встал на ноги, затем приподнял одну из них. Гуцзы спохватился вовремя — кинулся на уголёк быстрее, чем тот окончательно превратится в пепел от чужого сапога, однако сам попал под твердую подошву и сдавленно вскрикнул от накатившейся боли: —"Ах! Не т-трожь." Голос дрожал от подступающих слез, которые едва ли красили его излишне бледное лицо, измазанное в пыли и крови из носа. Принц же оклемался: осел на колени перед мальчиком и перевернул его на спину. Вздрогнув от увиденного им юного лица, Лан Цяньцю схватил Гуцзы за плечи и потряс: —"Эй, ну же, не плачь,"— растерянно бормотал небожитель, пока ребенок задыхался от страха. Уголёк уже был почти холодным. —"Спасите его, прошу вас!— взмолился Гуцзы, прикасаясь губами к черному камешку, что формой был похож на слезу всего с два ногтя в ширину и высоту.—Спасите моего папу...Отец, ты слышишь меня? Папа, папа..." Небожитель смотрел либо озадаченно либо так, будто вот-вот впадет в гневливое настроение. Спустя минуту молчания со стороны Принца, тот выдал: —"Это демон, а не твой отец! Он лишь украл его личину, глупое ты дитя." — Лан Цяньцю сжал челюсти с такой силой, будто бы пытался сломать собственные зубы. —"Тот папа был плохим, а этот папа любил меня! он хороший!— мотнул головой ребенок.— Ты ведь Бог, ты ведь можешь не позволить ему исчезнуть." — уже с нажимом сказал Гуцзы. Мужчина не нашелся с ответом. Долго пилил взглядом, сжимая руки в кулаки и бил пол каблуком сапога. Такое непривычное молчание от крикливого божка настораживало, но не удивляло, поскольку семилетний Гуцзы уяснил, что лица - всего лишь маски что у людей, что у демонов, а у небожителей и подавно. Верить им опасно так же, как и уличным заклинателям, ведь вроде толк есть, товар имеется, а руку приложить – извольте заплатить, пригреть, помолиться и тогда, возможно, вероятно мы вам поможем. Но заклинателя хотя бы видно и если повезет, то и наказать его за брехню можно. Божок все еще молчал. От этой ситуации Гуцзы, если честно, не знал смеяться ему или плакать. Еще год назад он сидел в сарае, прячась от пьяного отца. Это было нередким явлением, ведь отец выпивал часто, а после удачной получки в мастерской у Главы Вана и вовсе пировал. И не было бы так страшно, если бы мать не сидела рядом с ним, прижимая ребенка к груди левой рукой. Правой она бы не смогла воспользоваться. Как, если ее нет? Вот никак. По локоть она была отрублена. При всем желании не смогла бы. И из них троих до утра дожил лишь Гуцзы: на голову матери упала доска, а в отца вселился демон, который побрезговал есть ее остывший труп. Хруст черепа матери навсегда записался на подкорку сознания. Примерно так прошел его шестой день рождения, если не вдаваться в подробности. Огонь теперь всегда воспринимался как опасность. Если бы кто-то спросил его год назад про то, каким небожителям он возносит молитвы, то как и любой житель его небольшого городка он бы назвал имя бога кузнечного ремесла. Но спроси его об этом сейчас — он кинет в лицо наглеца тряпку. Несвойственно самому себе, Гуцзы чувствовал искренний гнев; ненависть отзывалась холодом в конечностях, пальцы мелко подрагивали. Мальчик вытер рукавом грязное лицо и схватил Принца за халат. Лан Цяньцю перевел взгляд на ребенка и нахмурился. Затем он выдохнул. Не настолько он отчаялся, чтобы сироту попрекать в манерах и отряхиваться от его ручонок, как от блохи: -"Прости, сяо-Цзы. Ты славный, но я не могу тебе помочь," – он положил руку на рукоять меча и сделал шаг назад. «Сяо-Цзы», однако, воспринял это по-своему. Сеять разрушения в доме отца они все могли, унижать его они могли, забрать его они могли, но вернуть – нет? -"Ты ведь просто не желаешь того," – скорее утверждал, чем спрашивал ребенок. Небожитель немного нахмурился и Гуцзы понял, что попал в яблочко. Не в бровь, а в глаз. -"Возвращайся к матери,"– сухо отрезал Лан Цяньцю. Этот уебок действительно воспитал маленького ублюдка. Стояла долгая тишина, половина палочки благовония, нарушаемая лишь тихим сопением ребенка (дыханием это было назвать сложно) и резким вздохом бога войны. Он кинул уголек в руку мальчика сверху вниз и тому пришлось отцепиться от дорогих шелков, пытаясь словить его. Словить-то он словил, да вновь обжег пальцы и осел на пол. Принц Тайхуа вновь глянул на него и ушел. Он не был обязан заботиться об этом. Не хотел и все тут. Это было не похоже на него обычного, выступающего за благородство и справедливость. Обида вздымалась пеленой перед его глазами и он как будто бы не видел перед собой ни простого маленького ребенка, ни пособника демона. В скором будущем он осознает, насколько дерьмово он поступил. Но это в будущем.