Броманс

Музыкальный класс снова пуст, но сегодня он кажется другим. Необычайно тихим. Будто стены и пол помнят, что здесь случилось несколько вечеров назад. Бьянка замирает у двери, вспоминая события накануне. Музыку, ром, змей на её руках и горячее дыхание Аякса. Бьянка медлит, прежде чем зайти, заранее решив, — сегодня она поговорит с ним. Иначе это будет мучить её бесконечно. Аякс уже внутри. Он сидит, согнувшись над блокнотом, а его змеи лениво ёрзают под шапкой. Будто отзываются на настроение хозяина. Услышав шаги, он поднимает голову. Ни одной лишней эмоции на лице. Словно ничего и не было. Но это и задевает сильнее всего. Как ему удается? Она садится на край подоконника, сжимает в руках телефон и думает, с чего начать. И что бы она ни сказала, сирена пообещала себе, что больше не станет прятаться. — Привет, — говорит она и ставит сумку на пол. — Ты рано. — Хотел кое-что доделать, — отвечает он и машет блокнотом. — У меня было время поработать над словами песни. Ты еще не передумала петь вместе? Она кивает. Сердце бьётся слишком быстро, чтобы слова звучали легко. — И как успехи? — спрашивает она. — Сейчас и проверим, надеюсь, я тебя не подведу, — он усмехается, но улыбка получается чуть натянутой. Гектор заходит в класс последним, слегка удивленный тем, что все уже в сборе и ждут его. — Вот, взгляни, — Аякс протягивает Бьянке блокнот. Сирена пробегает глазами по строчкам:

They call me stone, They call me cold, But there’s more than the story they told. She’s not a mask, Not just the show, She’s the loudest truth I’ve ever known.

Вероятно, писав это, он думал, что им не удастся всё обсудить и эта песня — его шанс сказать Барклай всё то, что он хотел.

Let them talk, let them choke, We don’t bend, we don’t fold. First glance never shows it all, We’re the proof they can’t control.

Внутри всё сжимается. Откуда в нем столько силы духа?

You see the crown, But miss the ground, He’s the silence that swallows the sound. Don’t need a throne, Don’t need a king, Got a friend, and that’s everything.

Это её слова, он ничего не менял, но ниже добавил свою часть куплета:

You see the noise, But not the scars, She’s the fire that lights up the dark. Don’t need the crowd, Don’t need the crown, Got her back, and I won’t back down.

Слова неприятно саднят где-то за ребрами. Не потому что они её задели, а потому что ей сложно поверить, что именно вот так он о ней и думает.

We’re not what you think, We’re sharper, we’re deeper, We’re louder than the crowd in the bleachers. We’re not what you think, We’re stranger, we’re stronger, We’re brothers where no one belongs. Oh-oh-oh, We’re not what you think.

Припев он тоже оставил, как есть. По сути, он ничего не менял, только сделал всё стройнее и легче, правильнее, что ли. В сущности, всё то же самое он проделал и с её жизнью, едва он в ней появился. Она не ждала спасителя и уж тем более рыцаря в сияющих доспехах, Но нужно быть полной дурой, чтобы отвергнуть такого друга, как Аякс. А Бьянка не была дурой. На мгновение она чувствует облегчение и новый укол неловкости одновременно. Её пальцы сжимают блокнот. Барклай сложно говорить, но ещё труднее — молчать. — Что скажешь? — с надеждой спрашивает горгон. — Мне нравится, — это все, что она находит ответить. Но слова излишни. На её лице всё написано. Ей действительно нравится то, что она только что прочла. — Начнем? Аякс усаживается за установку, отстукивает ритм. Гектор сразу цепляет аккорд и музыка заполняет класс. Но на этот раз это уже не хаос. Песня обретает форму, будто сама знает, куда должна идти, будто она уже им не принадлежит. Они начинают с разогрева, звук чуть сырой, но мощный. Аякс постепенно входит в азарт. И вот он первый куплет. Бьянка встаёт к микрофону. Голос сначала несмелый, но с каждой строчкой крепнет. Барклай замолкает, позволяя горгону взять его вокальную партию. Его голос ниже, грубее, в нём нет академической правильности, зато есть что-то, чего так не хватает ей самой, — честности. Они идут параллельно, иногда сталкиваются, но звучат так, будто именно так и задумано. Музыкальный класс вибрирует от их дуэта. Гектор кивает, глаза его светятся. Он перебирает струны чуть аккуратнее, не мешая, давая им место. Второй куплет звучит уже смелее. Бьянка делает шаг вперёд, голос летит в пространство. Аякс цепляется за её интонации, добавляет вторую линию. Там, где она звучит высоко и чисто, он держит низы и шершавую основу. Вместе они будто разговаривают. И это тот самый разговор, которого она так избегала. К концу песни Бьянка чувствует, что не может остановиться. Голос рвётся наружу, как признание. Она почти кричит:

We’re not what you think…

Аякс подхватывает, его голос ломается, но он не сдаётся.

We’re stronger, we’re stranger…

Они замолкают на полуслове. Музыка обрывается резко, и наступает тишина, от которой закладывает уши. Бьянка стоит, сжимая микрофон так крепко, что белеют пальцы. Она видит, что Аякс смотрит на неё не отрываясь, с его обычной обезоруживающей добротой. — Еще разок? — спрашивает он. Бьянка кивает. Аякс снова задает ритм, затем вступает Гектор. На этот раз голос сирены увереннее, чем в первый. Вместе они звучат так, будто музыка наконец обрела баланс. Куплет за куплетом песня складывается в цельную композицию. Они репетируют снова и снова, пока связки у Бьянки не начинают гореть. Барклай первой отрывается от микрофона. — Мы взорвем. Это будет хит! — констатирует Гектор, снимая с себя гитару. Его слова повисают в тишине. Воздух густой и вязкий, и ни один из них не спешит нарушать молчание. — Это точно, — дежурно подхватывает Бьянка, улыбаясь. — Когда собираемся в следующий раз? — уточняет Гектор, у него явно большее воодушевления. — Давай завтра еще раз прогоним ритм-секцию. В пять годится? — отвечает ему Аякс. — Да, супер, — чеканит Гектор, бегая глазами от сирены к горгону и обратно, явно чувствуя себя лишним. — Увидимся, — прощается он, скрываясь за дверью музыкального класса. Бьянка делает вдох и чувствует, как к горлу подступает ком. Она должна что-то сказать, но слова не идут. Всё, что было тогда между ними, — его руки на её талии, его поцелуи на её шее — всё вспыхивает перед глазами так ярко, что становится почти больно. Бьянка выдыхает. Её сердце стучит громче бочки. — Аякс… — её голос звучит мягче, чем она хотела. — Я хочу поговорить о том вечере. Он молчит, откладывает палочки на край барабана и чуть склоняет голову. — Я знаю, — говорит он. — Я тоже. — Я не хотела, чтобы так… — начинает она, но запинается. Аякс кивает, будто понимает, что она имеет в виду, хотя она сама ещё не знает, какие слова должны прозвучать. — Ты жалеешь? — тихо спрашивает он. Она резко поднимает взгляд. Его глаза серьёзные и внимательные. Это редкий момент, когда он настолько сосредоточен, что почти хмурится. И Бьянка понимает: от того, что она скажет сейчас, многое изменится. Барклай сглатывает, отводит глаза на кабель микрофона, запутавшийся у её ног. Легче говорить, если не смотреть прямо в его лицо. — Нет… я не жалею, — выдыхает она. — Вообще-то мне даже понравилось, но я… я не знаю, что с этим делать. Аякс встаёт из-за барабанов и подходит ближе. Не слишком близко, оставляя ей пространство, но так, чтобы она чувствовала его присутствие. — Я тоже не знаю, — честно отвечает он. — Но точно тебе говорю, это не было ошибкой. Для меня не было. Его голос уверенный, но мягкий, и от этого у неё дрожат пальцы. Как будто всё, что она пыталась заглушить эти три дня, снова оживает. — Ты поэтому меня избегаешь? Ведёшь себя так, будто ничего не произошло? — продолжает он, улыбаясь уголком губ. Бьянка поднимает голову. Её взгляд обжигает, но внутри только растерянность. — Я избегала, потому что… — она запинается, снова, но решает договорить, — потому что это пугает меня. Тишина. Даже змеи под его шапкой притихли. Аякс делает шаг ближе. Лицо горгона теперь рядом, достаточно, чтобы уловить лёгкий запах от его футболки, тот самый, что сбивает Бьянку с толку. — Меня тоже, — признаётся он. — Но знаешь… я всё равно хочу, чтобы это продолжилось. Эти слова звучат так просто, но они сильнее, чем песни сирен. Бьянка чувствует, как внутри всё сжимается. — А если мы всё испортим? — её голос переходит на шёпот. Он улыбается, уже своей настоящей улыбкой — тёплой и обезоруживающей. — А если наоборот? — отвечает он, ласково всматриваясь в её лицо. Они стоят молча, и воздух между ними густеет. В любой момент можно сделать шаг вперёд. Но Бьянка делает другой выбор — отступает к микрофону. — Давай просто… оставим всё, как есть? — говорит она, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Останемся друзьями и не будем всё усложнять? Аякс не возражает. Просто кивает, и кладёт палочки в рюкзак. — Завтра финальный прогон, — беззлобно говорит Горгон и направляется к выходу. — Ты идешь? Бьянка вешает сумку на плечо, следуя за ним.

***

И все же, несмотря на все договоренности, Бьянка хоть и не избегает Аякса, но держится отстраненно. Шутки друзей она пропускает мимо, как лишний внешний шум. Ей некогда реагировать на их беззлобное подтрунивание. И вовсе не потому, что она слишком хороша для этого, а совсем по другой причине. Габриэль в заложниках у Дорта и он в любой момент может поджарить её как жалкую макрель. Дело набрало слишком серьёзный оборот, и Бьянка не может себе позволить втянуть в это дерьмо рвущегося на помощь Аякса. А потому выдумывает на ходу нелепые объяснения, почему Габриэль, до этого щедрая на общение, не отвечает ему ни на звонки, ни на смс. Петропулос быстро смекает, что он не добьётся от Барклай правды. Ему стоило бы разозлиться, но тот знает, что сирена никогда не обманывала его без веских на то причин. Наверняка что-то случилось и она до смерти боится. Он должен что-то сделать. Во время обхода старост, Аякс пробирается к дому Тревиса в надежде, что Габриэль в порядке. — Я так и знал, — бормочет он себе под нос. Уходили явно наспех, вещей Габи никаких не взяла, на диване небрежно валяется плед, а телевизор включен. Она либо бежала, либо её похитили. Бьянка наверняка сказала бы ему, реши она спрятать маму где-то еще. Аякс открывает последние новости о Гидеоне. Его видели в Вермонте пару дней назад. Всё сходится. Дело дрянь. Один он не справится. Ему нужна помощь. Петропулос срывается с места и со всех ног мчится в Невермор в поисках единственного человека, чьего безрассудства хватит, чтобы помочь. Ему нужна Уэнсдей. Тот находит её в клетках, говорящей с Энид. — Аякс! — удивленно восклицает блондинка. — Бьянка в беде, — начинает он без церемоний, протягивая Аддамс телефон с новостной сводкой. Уэнсдей внимательно глядит в экран в ожидании объяснений. — Её мама пропала, я думаю, Дорт в этом замешан, — решительно произносит он. — Мне нужна твоя помощь. Он сам не верит, что говорит это. — Мы должны что-то сделать, — неожиданно для себя говорит Энид, начиная переживать за сирену. — Этот червяк задумал что-то зловещее. А зловещее по моей части, — чеканит Аддамс. — Идем. Самый неожиданный дуэт Невермор покидает клетки, Уэнсдей внимательно слушает рассказ Аякса, удивляясь тому, как четко тот излагает суть дела. — Я всё выясню, — твердо говорит Аддамс горгону. — Бьянке ни слова. Аякс кивает, намереваясь найти Габриэль. Её телефон выключен, наверняка сел. Она может быть где угодно. Утром Уэнсдей первым делом решает наведаться к Дорту, чтобы обыскать его кабинет. Она могла бы попросить Агнес, но её и так стало слишком много. А тут — дело конфиденциальное. — Бабушка? — удивленно говорит Аддамс, встречая Эстер Фрамп в кабинете Директора. — О, мисс Аддамс, приятная встреча, — с тошнотворной вежливостью приветствует Дорт. — А мы как раз обсуждаем с Миссис Фрамп новый проект школы. Дорт довольно раскачивается с пятки на носок, пряча руки в карманы форменного пиджака. Уэнсдей окидывает взглядом Барри и Эстер, уверенная, что здесь что-то нечисто. Даже второе пришествие не смогло бы заставить старшую Фрамп дать деньги школе. Здесь не обошлось без песен сирен. А потому за объяснениями она мчится к той, кого так яростно хочет защитить Аякс. — Что будешь делать? — спрашивает Аддамс, после того как горгон внимательно выслушал всё то, чем закончилась их словесная дуэль с Бьянкой. — Она не примет помощи, — отвечает Аякс. — Будем действовать за её спиной. — Какой план? — твердо спрашивает Аддамс. Аякс слегка хмурится, собираясь с мыслями. — Бал начнется через пару часов. Аддамс, ты сможешь выяснить, где Дорт прячет маму Бьянки? Её нужно спрятать, пока мы с Барклай будем на сцене. Аддамс кивает. — Что-то еще? — спрашивает она. — Да, — продолжает тот, — лучше отвести её Йоко, а потом, — тот запинается. — Что потом? — её страшно напрягает, что всю ключевую информацию нужно выуживать из горгона. — Есть причина, почему Бьянка не могла справиться с Дортом. Часы с каринтианским кораллом, они защищают от песен. Он всегда носит их с собой, нужно незаметно достать их из его кармана. Скальп Аддамс сдвигается назад от удивления. — Я могу помочь, — вдруг из неоткуда раздается тоненький голосок. Уэнсдей закатывает глаза. Это Агнес. Аякс вздрагивает от испуга, рыжая знает толк в эффектном появлении. — Ты меня напугала, — ровно сообщает горгон. — Твоя подруга еще более жуткая, чем ты. — Оу, спасибо! — восторженно благодарит Агнес. — Она мне не подруга, — отрезает Аддамс. — Но её помощь нам потребуется. ДеМилль восторженно прижимает кулачки к груди. — Агнес, пока Аякс и Бьянка будут выступать… — начинает Уэнсдей. — Нужно стащить карманные часы директора, я всё слышала, — не дает договорить ей рыжая. Петропулос бегает взглядом от Аддамс к ДеМилль, решая, можно ли полагаться на этих двоих. Но выбора у него нет. — За дело, — Аякс делает хлопок в ладоши, сигналя, что пора по местам. Две пары недоумевающих глаз сканируют его с ног до головы. — Виноват, — усмехается он, выставляя раскрытые ладони вперед. Вечер Вороньего Бала настаёт неумолимо, но Бьянке не до веселья. Она пока не знает, что Петропулос разработал план по её спасению. А потому ни нарядное платье, ни выступление, ни возможность повеселиться на балу не приносит ей никакой радости. Бьянка боится за мать. Вот-вот Эстер Фрамп переведет все свои деньги на банковский счет Барри и тот скроется из их с мамой жизни навсегда. Во всяком случае, она хочет чтобы так всё и было. — Где Дорт прячет твою маму? — без церемоний начинает Аддамс. — Но как ты…— недоумевающе осекается Бьянка на полуслове. — Если хочешь его остановить, доверься мне, — продолжает она, — где она? — В его квартире рядом с кабинетом, — отвечает Бьянка, напрягаясь. Ей скоро выходить на сцену. Не проронив ни слова, Уэнсдей удаляется, Барклай напряженно выдыхает, провожая её взглядом. — Ты готова? — спрашивает Аякс, касаясь её локтя. Бьянка вздрагивает, она слишком натянута и накалена. — А, это ты, — с облегчением произносит она. — Да, пойдем и зажжем этот унылый маскарад. Они выходят на сцену. Огни бьют в глаза, толпа масок шумит, в зале гвалт и суета, но Бьянка слышит только гул в собственной груди. В руках холодный металл микрофона, и он будто тянет её вниз как якорь. Но рядом Аякс, его шаги уверены, плечи расправлены, и это успокаивает. Первый удар по бочке разрывает воздух. Бас отдаёт в стены, прокатывается по залу, заставляя маски повернуться к сцене. Гектор вступает гитарой, цепляя неровный, но цепкий рифф. Бьянка делает вдох и выпускает свой голос как пленница, только что вырвавшаяся на волю. Он выходит свободно, мощно, и зал замирает. В её голосе нет маски — только правда, та, что она так боялась показать. И вот, в момент, когда песня набирает ход, в неё вплетается второй голос. Аякс. Низкий, грубый, иногда чуть неровный, но такой честный, что мурашки бегут по коже. Их дуэт рождается прямо сейчас, и зал уже не может отвести глаз. — We’re not what you think! — её голос рвётся вверх, чистый, звонкий. — We’re stronger, we’re stranger! — его голос ложится под её основой. Вместе они создают напряжение, которое невозможно игнорировать. Это больше, чем музыка. Это вызов. Маскарад рушится. Люди, пришедшие ради барочных арий и венецианских танцев, вдруг оказываются внутри бури. Ученики качают головой в такт, поднимая руки. Дорт в ужасе морщится, не понимая, что это вообще за формат. Но песня уже захватила всех. Бьянка чувствует, как страх за мать, злость на Дорта, весь накопившийся яд и боль превращаются в ноты. Она поёт так, будто от этого зависит её жизнь. И в каком-то смысле это так и есть. Аякс рядом, его барабаны отбивают ритм так, будто каждое биение сердца это обещание: я с тобой. Припев снова взрывается. Голоса сталкиваются, переплетаются, и публика уже не слушает спокойно. Зал кричит и аплодирует, подпевая и превращаясь в единый живой организм. На галёрке, под балконом, стоит директор Дорт. Его лицо напряжено, пальцы стискивают карманные часы так крепко, что побелели костяшки. Он ожидал фейерверка карнавала, а получил бунт. Его взгляд скользит к сцене на Бьянку. Там, где должна быть покорная ученица, стоит девушка, которая идёт против него. Холодный прищур Аддамс скользит по толпе, взгляд задерживается на директоре. Она видит, как его ладонь скользнула к карману. Она знает, что там. И тихо кивает Агнес, уже прокравшейся ближе. Та исчезает, а затем осторожно извлекает из нагрудного кармана часы и спешит прочь. Финал накрывает их обоих. Бьянка поёт последние строки на пределе голоса, Аякс держит её ритм и вторит, и вместе они сбрасывают с себя всё лишнее. Последний аккорд Гектора, последний удар по бочке — и тишина. Секунды этой паузы кажутся вечностью. А потом зал взрывается свистом и аплодисментами. Люди шепчутся, переглядываясь, но никто не остается равнодушным. Бьянка переводит дыхание, сердце ухает как в колодце. Она поворачивается к Аяксу. Тот смотрит на неё так, будто весь этот шум вокруг не имеет значения. Он встаёт из-за установки и тянет руку к Бьянке. Она колеблется мгновение, но берёт его ладонь. Свет бьёт им в глаза, зал гудит, всё будто смазано. Музыка всё ещё звенит внутри, и этого хватает. Дорт делает шаг вперёд, явно намереваясь вмешаться. Но толпа заслоняет ему проход, маски, восхищенные возгласы, вспышки телефонов. Уэнсдей ловит этот момент и почти незаметно улыбается. Вороний Бал превращается в арену свободы, на которой песня сорвала их маски. Бьянка вглядывается в толпу и встречается взглядом с Аддамс. Та коротко кивает ей, давая сигнал, что всё схвачено. За кулисами Барклай уже ждёт разъяренный Дорт. Тот хватает её под локоть, волоком оттаскивая подальше. Это замечает Аякс и следует за ними, кивком подзывая Уэнсдей и присоединившуюся к ней Энид. — Что ты себе позволяешь, мерзавка, я живо поджарю тебя и Габриэль, — шипит тот, поднося пылающую ладонь к лицу сирены. — Не сегодня, — чеканит Аддамс, раскачивая в своей руке часы директора как маятник. Увидев свой амулет, тот замирает, а затем вспыхивает новой волной ярости. — Эй, Барри, — фамильярно зовёт его Энид, — тот бросает уничижительный взгляд на ученицу в блестках, не ожидая подвоха. Синклер с силой толкает его в сторону, обнажив коготки. Тот валится с ног, силясь устоять, хватается за Бьянку и утягивает её за собой, все еще угрожая огнём. Бьянка стягивает с себя кулон, в решимости отомстить за все свои унижения. — Вы сейчас же меня отпустите и расскажете всей школе о том, кто вы есть на самом деле. Как вы угрожали мне, моей семье и задумали украсть деньги Эстер Фрамп. Барри повинуется и послушно направляется к микрофону. Ни о чем не подозревающая толпа замолкает в ожидании торжественной речи. Следом за ним на сцену выходят и остальные в предвкушении последнего триумфа. Дорт произносит своё признание с таким упоением, будто хвастается тем, как он всё хитро провернул. И приходит в себя только когда неодобрительный свист толпы окончательно его оглушил. Опомнившись от песни, он растерянно оглядывается в попытках найти путь к отступлению, но с одной стороны его путь преграждает семейство Аддамс, а с другой — ученики. В лихорадочном страхе он снова вызывает пламя, размахивая руками, чтобы освободить себе дорогу. — Директор Дорт, — слышит он позади себя и оборачивается. Аякс, снявший треуголку, обнажил свою армию змей, чтобы вершить правосудие. Барри лишь уродливо кривится, превращаясь в камень. — Попался, — довольно констатирует Аякс под восторженные возгласы зала.

***

Очередной учебный год в Невермор заканчивается скандалом и временным закрытием школы для дальнейших разбирательств. Ученики пакуют вещи, а родители съезжаются со всех уголков страны, чтобы забрать своих чад домой. Бьянка наконец может выдохнуть. Дорт задержан и его будут судить. В мире больше не осталось никого, кто мешал бы жить ей и Габриэль. Теперь они смогут спокойно решить, куда двигаться дальше и начать сначала. С вечера Вороньего Бала прошло два дня и Бьянке так и не удалось нормально поговорить с Аяксом, чтобы поблагодарить его. Габриэль на время поселили в доме Аддамс. Барклай было нестерпимо стыдно перед Мортишей, но в её огромном сердце нашлось место для прощения. — Дитя, не стоит передо мной извиняться, — вальяжно произносит она, зажигая свечи. — Ты защищала свою семью! Бьянка поджимает губы, потупив взор. — Спасибо, что приютили маму у себя после всего этого, — с достоинством благодарит Барклай. — Она вдоволь настрадалась, ей нужен отдых, — говорит Мортиша, — и тебе тоже. Та смотрит на сирену с материнским участием и улыбкой, а затем касается ее щеки своей теплой ладонью. — Ты чудная девочка, Бьянка, сильная и очень смелая. Тебя ждет большое будущее. Барклай едва сдерживает слезы. Впервые ей не нужно прятаться и притворяться. После того как мрачные секреты её семьи вывалились гремящими скелетами из шкафа, друзья окружили сирену заботой. Семья Кента и Дивины незамедлительно предложили ей и Габриэль пожить у них, как, собственно, и Йоко. Даже Энид пришла к ней с миром и пригласила в гости, до того как обратилась и сбежала в леса Вермонта. Бьянка успела обсудить свое будущее со всеми, кроме одно человека, которому была обязана своим спасением. Распрощавшись с Мортишей, сирена поспешила в Калибан-Холл, чтобы застать Аякса, пока тот не уехал. Она подходит к двери и, полная решимости, стучит. — Войдите! — слышит она и тянет за ручку. Комната Аякса наполовину пуста, неторопливый горгон тщательно собирает свои вещи. Увидев Бьянку, он беззаботно улыбается, награждая тёплым взглядом карих глаз. — Привет, Бьянка, — говорит он, поправляя шапку. — Как Габриэль? — Она в порядке, — отвечает она. — А ты? — участливо спрашивает горгон, глядя на нее с непрошибаемой добротой. — Аддамс мне всё рассказала, — игнорирует его вопрос сирена. — Это ты всё спланировал. Аякс скромно опускает глаза, пялясь на свои кроссовки. — Да, то есть… ну, я не… справился бы один, поэтому пришлось всё рассказать, — оправдывается он. — Ты не сердишься? Бьянка срывается с места и заключает горгона в объятия, чувствуя как под шапкой шевелятся змеи. Из глаз брызгают слезы. Ошарашенный Аякс замирает от неожиданного выпада его подруги. Неожиданная близость сбивает с толку и знакомый запах розового перца ласкает обоняние. Он высвобождает руки из карманов и обнимает её в ответ. — Понятия не имею, что бы я без тебя делала, — говорит ему Бьянка в плечо. Аякс беззвучно смеется, прижимая её к себе. Он слегка раскачивается из стороны в сторону, будто баюкая. Та шмыгает носом и горгон быстро догадывается в чём дело. — Ну, ну, — утешает её он, — всё уже позади, можно выдохнуть. Бьянка утирает слезы с щек, глядя на горгона. — Спасибо, — искренне произносит она, — я имею в виду, за всё! Аякс растерянно пожимает плечами и смотрит на Барклай ласково, почти с упоением. — А от слёз сирены тоже покрываются чешуёй? — шутит он, в попытке разрядить обстановку. Это работает. Бьянка прыскает смешком, слегка пихая его кулаком в плечо. — Ау! — шутливо восклицает горгон. — Когда ты уезжаешь, — спрашивает она, успокаиваясь. — Завтра самолет в Орландо, — отвечает он. — Прислать тебе фотку крокодила? Бьянка снова смеется. Ему ничего не стоит поднять ей настроение. — Да, будь добр, — весело соглашается она. Барклай делает паузу, а затем продолжает. — Я пришла кое-что отдать тебе, — за секунду она становится серьезной. — Вот. — Часы Дорта? Зачем они мне? — удивленно спрашивает Аякс. — На тебя не действуют песни сирен, но так ты будешь на сто процентов уверен, ну, во мне… и… раз уж его можно использовать против меня, то… пусть он будет у того, кому я доверяю… больше остальных. Последнее Бьянка добавляет, понижая голос. Губы Аякса расплываются в улыбке. Он аккуратно берет часы и вертит их в руке. — Ты уверена? — говорит горгон, глядя на сирену сверху вниз. — На все сто, — кивает она. — Я тут подумал, — произносит он вкрадчиво, слегка сдвинув брови, — может вы с мамой, ну, захотите… навестить бабушку, а ты увидеть крокодила вжи… — Да, — отвечает Бьянка, не дав ему договорить. Аякс хватает воздух улыбке. — Я говорил с родителями, они не против, если вы пока поживёте… — Да, — снова обрывает его сирена на полуслове. — … у нас, — еле слышно отвечает ей горгон, вглядываясь в лицо Бьянки и ту перемену, что в ней произошла. Он делает шаг ближе. Достаточно близко, чтобы это не выглядело случайностью, и достаточно осторожно, чтобы у неё был выбор. Но Бьянка не отступает. Наоборот, подаётся вперёд, и расстояние между ними тает. — Значит… решено? — шепчет он. — Да, — отвечает она. И на этот раз её «да» значит куда больше, чем простое согласие. Между ними повисает тишина. Тёплая, и тягучая, полная новых слов, которые пока ещё рано произносить. Она поднимает руку и на секунду касается его рукава. Это лёгкое, почти неощутимое касание, но оно обжигает сильнее любого признания. Аякс не двигается, только чуть склоняет голову, словно даёт ей время. Бьянка выдыхает и улыбается. — Значит, до встречи, — произносит она. — До встречи, — отвечает он. Чемоданы, шум коридора, вся эта суматоха конца учебного года остаются за пределами комнаты. Здесь только они. Аякс делает еще полшага ближе. Совсем чуть-чуть, чтобы почувствовать тепло её кожи. Его взгляд скользит к её губам, и Бьянка это замечает. Она не отступает. Наоборот, подаётся навстречу, почти незаметно. Змеи под его шапкой оживают, шевелятся, будто чувствуют, что происходит. Бьянка смеётся в его губы, а он только крепче прижимает её к себе. Свет из окна падает так, что их силуэты почти сливаются. В комнате тише, чем в библиотеке. Когда Бьянка наконец отстраняется, на её губах горит поцелуй горгона. В её взгляде нет ни страха, ни сомнения, только спокойная уверенность, будто всё наконец встало на свои места. Аякс молчит, но его глаза светятся так, что слова уже ни к чему. Он чертит дугу большим пальцем на её руке и этот невинный жест звучит убедительнее, чем слова. Бьянка выдыхает, поправляет его футболку и, будто между делом, шепчет: — Надеюсь, ты успеешь завтра на самолёт. Аякс усмехается и отвечает так же тихо, опустив взгляд: — Посмотрим, насколько длинная будет ночь.