Пометки на полях

52 карас с привязки Я больше здесь не протяну. Я должна вернуться. Я не могу его больше видеть. Это всё неправильно и ужасно. Я не должна была позволять себе такого отношения. Мне так стыдно, что я затянула со своим решением. Стыдно за свою слабость, за тупую надежду, что всё как-то само собой уладится, без меня. Что я смогу совместить несовместимое. Конечно же, я решилась на отвязку ещё давно, но ведь это значило, что я покину эту ветку, этот бункер, Вальдхара. Возможно, навсегда. Мне очень жаль, что всё так вышло. Но теперь я всё сделаю правильно. Следующий лист из дневника вырван. Не просто аккуратно извлечен — выдран в порыве отчаяния, ярости и беспомощности, пытаясь уничтожить не просто слова, а саму память о чувстве, что он нёс. На следующей странице остался только призрак — слабые, вдавленные от нажима штрихи. И всего одно слово уцелело на оборванном клочке бумаги: Прости

***

Пульс в виске аккомпанирует тревожным мыслям, роящимся в голове подобно разгневанным осам в потревоженном гнезде, отбивая секунды до её неминуемого приговора капля за каплей. До того момента, когда ей придётся принять решение. Снова слышать биение своего сердца — противно. Когда ощущаешь себя настолько живой — парадоксально кажется будто вот-вот умрешь. От того, что слишком много всего разом. Не вовремя. Не правильно. Не нужно. Бежать надо отсюда. Здесь нет жизни. Она не ради этого сюда пришла. Не ради того, чтобы устраивать свою личную жизнь в богом забытой мёртвой ветке! Её ждут там, в синклите. Лололошка ждёт… Долг ждёт… Её Тристан ждёт. Чужое имя колючкой вонзилось в горло, стыд когтями заскрипел в груди, ведь это имя стало именно что чужим и больше не вызывает в ней того же трепета и любви — только чувство тягостной, невосполнимой утраты и горькой вины. Она знает, что Тристан её обязательно простит. Эта мысль добивает, а не утешает. Ведь он боролся за это. Боролся именно за то, чтобы они могли жить нормальной жизнью. Чтобы она, Лайя, могла жить нормальной жизнью. И за это светлое, доброе намерение его забрали в подвалы Организации. А она забыла. Забыла теплоту глаз и чистоту целей Тристана. Сраная эгоистка. Позволила себе увлечься мишурой глупых, пошлых фантазий о человеке, который является полной его противоположностью. Ей ужасно противно. Она чувствует себя грязной, когда видит попытки Вальдхара ей понравиться. Больше всего на свете ей бы хотелось сказать, что это из-за того что ей с них мерзко. Но жизнь к ней не так благосклонна. Ей противно, что ей не мерзко. Ей противно, что она не хочет говорить ему перестать. Ей противно, что она в глубине души каждый день ждёт с ним встречи. Ей противно, что она предала Тристана. Она его обязательно вытащит. Она отвяжется, вернётся в синклит и любой ценой его вытащит. Искупит перед ним все свои грехи. А как же Вальд? — едкий пискливый голосок то ли в голове, то ли в сердце, давит на самое больное. А Вальдхар... переживёт. Для Вальдхара она не первая и не последняя. Он, как и свойственно всем мироходцам, погрустит и пойдет дальше, не оглядываясь. За ним она тоже вернется — но уже как соратник. Всё, что она может ему предложить. Они с Лололошкой что-нибудь придумают… Найдут ему какую-то живую ветку, добьются, что Организация никогда её не сотрёт и… И они разойдутся, как в море корабли. Да. Так будет правильно. И она будет там, где должна быть. С тем, с кем должна быть. Она заставит потухшее пламя вспыхнуть заново. А этот… другой пожар, что так безрассудно разгорелся в её груди, она потушит. Обязательно потушит. Каталонес мысленно сжимает этот яркий, ослепительный, грешный огонь в кулаке. Чувствует, как он обжигает ладонь, пытается вырваться. Но она будет сильнее. Она будет давить его каждую секунду, каждую минуту, каждый день. До тех пор, пока от него не останется лишь горстка холодного пепла и смутное воспоминание о тепле, которое когда-то было. И она проводит последние искры былой страсти с тоской на глазах. Пути назад нет. Точнее, не так. Путь только один — назад. В Организацию. Лайя шагает в последний раз по знакомым коридорам, как приговорённая к эшафоту: заходит в теплицу, в медмодуль, спускается в маленький тренировочный зал, в котором они с Вальдхаром часто коротали время, занимаясь вместе. Она снова морщится от того, как даже сейчас её мысли возвращаются к этому бесстыжему мироходцу по спирали горько-сладкими воспоминаниями. Каждое место теперь было заражено его присутствием. Каждое воспоминание отравлено осознанием того, что она позволила себе слишком много. Её ноги сами ведут её в секретный модуль. И название его приобрело какой-то совсем иной смысл. Он был секретным уже не потому, что скрыт от глаз Организации, Тадмавриэля, да даже от Стеллы, будь она неладна. Он секретный от того, что хранил в себе их секреты, о которых уже даже Лололошка не мог подозревать — сколько их восхищённых взглядов друг на друга осталось в его полумраке; сколько нежных касаний, сведённых в шутку; сколько душевных разговоров в обнимку в затянутые ночи (Впрочем, ночью она это считала только условно, по ощущению нарастающей усталости — что действительно происходило за пределами бункера она понятия не имела). Лайетана стояла у подножья лестницы, вцепившись в угол стены так, что пальцы затекли. Смотреть на него было больно — физически, где-то под рёбрами, щемящей, нежной болью. Он спал на боку, закинув руку за голову. Каталонес бесшумно подошла к его койке и опустилась на пол рядом, поджав ноги. Она уже не раз убедилась в том, что нужно очень хорошо постараться, чтобы его разбудить. Мягко, почти воздушно кладёт руку поверх его, гладит костяшки, и к горлу сами подступают предательские слёзы. Смотрит на уже ставшее таким родным лицо. — Прости… — голос Лайи сорвался и она наклонилась, прижав лоб к краю матраса, зашептала свою исповедь, как в бреду, в ткань, в его пальцы, в тишину, что была их единственным свидетелем: — прости меня, пожалуйста, прости… прости… И непонятно перед кем извиняется: перед Вальдхаром — за то, что в ней нет смелости даже попрощаться с ним лицом к лицу, перед Тристаном — за то, что его образ потускнел в её сердце, обычно таком верном и постоянном, вдруг забившемся для другого, или перед собой — за то что не может позволить этой хрупкой неправильной любви дальше расцвести. Просто не имеет права. Каталонес невидящим взглядом смотрит на обрывок листочка, клацает ручкой и меняет содержимое сообщения, которое пришла оставить Вальду на прощание, потому что боится обращаться лично к нему. Потому что в этом одном слове таится ложная надежда, беззвучный крик о помощи. Потому что она трусиха. А так нельзя. Простите, я так больше не могу — мельтешит Лайя на том же клочке бумаги, ведь ей духу не хватает оставить первоначальную записку, и оставляет жалкую, смазанную версию правды на тумбочке, отшатываясь от неё, как от огня. На ватных, подкашивающихся ногах она доходит до забытого и ненужного планшета Стеллы, и машинально начинает печатать без единой эмоции на лице: Уважаемый агент Lololowka! Довожу до вашего сведения, что мною было принято окончательное решение по вопросу, который мы с вами обсуждали несколько километров назад…