Свидание двух стран 🌆

Ноябрьский вечер опустился на Феррин, окутав столицу Зоммиастана влажным прохладным туманом, который просачивался сквозь щели старых зданий и стелился по мокрым от дождя улицам. Я, Социалистическая Республика Зоммиастан, стоял у панорамного окна в элитном ресторане «Красный мак», расположенном на верхнем этаже роскошного отеля для свиданий. Отель, назывался «Полночь», намекая на уединение и тайны, которые он хранил за своими бархатными стенами. Моё сердце, обычно ровное и размеренное, как пульс хорошо отлаженной машины, сейчас бешено колотилось. Я ждал Вайссвальд-Вутассию. Демократическое народное государство Вайссвальд-Вутассия. Мою омегу. Его имя, длинное и мелодичное, всегда вызывало у меня странное волнение. Оно говорило о нём самом — о двух его языках, русском и литературном немецком, о его двойственной, но такой цельной натуре. И я любил его всем своим существом, всей своей социалистической душой. Я поправил безупречно сшитый тёмно-синий костюм, ощущая под тканью мощь своих альфа-мышц, и провёл рукой по коротко стриженным волосам. В 1970-е годы мир был полон перемен, но некоторые вещи оставались неизменными — например, моя потребность в Вайсвальд-Вутассии. Его присутствие было для меня воздухом, а его аромат — бальзамом. Но сегодня на душе было неспокойно. Последние новости доходили до меня от его послов, да и сам я чувствовал неладное по едва уловимому тревожному оттенку его запаха, который ощущался даже за тысячи километров. Он был расстроен. И причиной тому, как всегда, была РСФСР. РСФСР… Я сжал кулаки. Этот великан, старший брат Вайсвальд-Вутассии, всегда держал его в ежовых рукавицах. Вайсвальд-Вутассия был младше, но не настолько, чтобы РСФСР мог диктовать ему каждый шаг, как неразумному ребёнку. Он был его опорой, в каком-то смысле наставником, но часто переходил границы дозволенного, забывая, что Вайсвальд-Вутассия — это самостоятельное государство со своим сердцем, своими мыслями, двумя языками и своим уникальным путём. РСФСР в своём стремлении защитить и направить часто оказывал давление, не давал Вайсвальд-Вутассии дышать полной грудью, игнорировал её немецкую часть, концентрируясь только на русской, и тем самым причинял боль. Мой дорогой Вайсвальд-Вутассия был тонко организованным существом, чувствительным к несправедливости и подавлению его самобытности. И РСФСР в своей, возможно, неосознанной, но от этого не менее гнетущей манере постоянно наступал ему на больную мозоль. Я услышал лёгкий шорох у входа. Все мои органы чувств мгновенно напряглись. Вот он. Он вошёл. И в этот момент окружающий мир перестал для меня существовать. Вайсвальд-Вутассия был само воплощение элегантности. Под тёмно-серым пальто, слегка присыпанным дождевыми каплями, скрывался безупречный костюм синего цвета, почти сливавшегося с цветом моих глаз. Его волосы цвета воронова крыла были идеально уложены, а тонкие черты лица, обычно такие утончённые и выразительные, сейчас несли на себе едва заметную печать усталости. Но это не умаляло его красоты, а лишь подчёркивало хрупкость, которая так манила и пробуждала во мне зверя-защитника. Его запах. Боже мой, его запах! Это был аромат свежескошенной ржи и лёгкой, едва уловимой нотки осеннего леса после дождя, но сейчас к нему примешивалась горечь, едкая, почти незаметная для чужого носа, но такая очевидная для моего альфа-обоняния. Запах обиды, усталости, лёгкого отчаяния. Он был ранен. Я сделал шаг навстречу, инстинктивно расправив плечи, чтобы показать свою силу и готовность стать опорой. «Вайсвальд, мой дорогой», — я произнёс его имя с такой нежностью, что оно почти растворилось в воздухе. Его глаза, обычно глубокие и ясные, цвета северного неба, встретились с моими. В них мелькнула искра узнавания, облегчения, но боль не исчезла. «Зоммиастан», — его голос был низким, чуть хрипловатым, с лёгким благородным немецким акцентом, который всегда сводил меня с ума. Иногда он переходил на идеальный немецкий, особенно когда был взволнован или хотел подчеркнуть свою вторую сущность. Я взял его за руку, притянул к себе и поцеловал тыльную сторону ладони, ощущая холод его кожи. «Ты хорошо добрался?» «Да», — кивнул он, позволяя мне снять с него пальто и передать его любезному метрдотелю. Мы прошли к нашему столику, уединённому, с видом на мерцающие огни Феррина. Красные гвоздики в вазе на столе, приглушённый свет хрустальных люстр и мягкая джазовая музыка из динамиков создавали интимную атмосферу. Он сел, а я пододвинул ему стул, задержавшись чуть дольше, чем следовало бы, чтобы вдохнуть его аромат и дать ему почувствовать моё присутствие, мою альфа-уверенность. Мы сделали заказ. Он выбрал лёгкое белое вино, я — крепкий коньяк. Поначалу мы говорили о пустяках: о погоде, о последних культурных событиях, о дожде, который не утихал в Феррине. Я видел, что он старается держать себя в руках, но напряжение в его плечах и лёгкая дрожь в руках, когда он брал бокал, выдавали его. «Вайсвальд», — осторожно начал я, наклонившись к нему чуть ближе. «Я чувствую, что что-то не так. Что произошло? Это РСФСР, не так ли?» Я не хотел давить на него, но и молчать не мог. Мой альфа-инстинкт кричал, требуя узнать причину боли моей омеги. Он вздрогнул, и его взгляд потускнел. Он сделал глоток вина, и его пальцы чуть сильнее сжали бокал. «Er ist wieder so… übergriffig», — прошептал он по-немецки, и его голос дрогнул. «Он снова такой… навязчивый. Он не понимает меня, Зоммиастан. Он видит во мне только свою часть, русскую, и полностью игнорирует немецкую и ещё других. Как будто ее и их не существует!» Его глаза наполнились болью, и я почувствовал, как учащается мой собственный пульс. Горечь в его запахе усилилась и стала такой явной, что я едва мог её выносить. Он был не просто обижен — он чувствовал себя неполноценным, отвергнутым в своей целостности. «Я пытался объяснить ему, что две и остальные мои половинки — это не слабость, а моя сила. Моя уникальность! Но он… он только отмахивается. Er sagt, es sei unnötiger Ballast. Он говорит, что это ненужный балласт!» — Вайсвальд-Вутассия подавил стон, а я почувствовал, как во мне поднимается ярость. Ненужный балласт? Как он смеет так говорить о моей драгоценной омеге? Я протянул руку через стол и накрыл его ладонь своей. Мой альфа-запах — дымный, землистый, успокаивающий — начал проникать в его пространство, стремясь окутать его, облегчить его боль. «Вайсвальд, послушай меня», — мой голос был твёрдым, но полным нежности. «Он не понимает. Он не может понять. Он видит мир по-своему, через призму своей силы и опыта». Он старший брат, да, но это не даёт ему права диктовать тебе, кто ты есть. И уж тем более не даёт ему права пренебрегать твоей истинной сущностью. «Но я же так стараюсь быть для него хорошим союзником, верным братом», — его голос был полон отчаяния. «Я же часть его семьи, его… его мира. И всё же я чувствую себя таким одиноким, таким непонятым». «Не одиноким», — я поймал его взгляд, наши глаза встретились, и я вложил в свой взгляд всю свою любовь, всю свою преданность. «Ты никогда не будешь одинок, пока у тебя есть я. Я понимаю тебя, Вайсвальд. Я вижу в тебе не часть, а целое. И каждую из этих частей я люблю. Твой русский язык, твой глубокий, богатый русский менталитет — это прекрасно». Но и твой немецкий язык, твоя педантичность, твоя любовь к порядку, к искусству, твоя Die Literatur и, конечно, твой финский язык, твоя сдержанность, твоя любовь к лаконичности, к чистым линиям северной природы— это всё Ты. Это то, что делает тебя Вайсвальд-Вутассией. И то, что делает тебя особенным. Не позволяй никому говорить тебе обратное.» Я сжал его руку сильнее, моя альфа-сущность рвалась наружу, желая обнять его, укрыть от всего мира, от всех, кто мог причинить ему боль. Он был моей омегой, моим сокровищем, и никто не имел права причинять ему боль. Он медленно выдохнул. Напряжение в его теле начало спадать, и я почувствовал, как его запах, всё ещё горьковатый, начал приобретать более мягкие, знакомые ноты. Ноты доверия, спокойствия. «Спасибо, Зоммиастан», — его голос был тихим, почти шёпотом. «Danke. Мне так нужно было это услышать». Я встал, подошёл к его стулу и осторожно опустился на колени рядом с ним, не обращая внимания на удивлённые взгляды других посетителей. В ресторане «Красный мак» в отеле «Полночь» царили свои правила, и на нас никто не обращал внимания. Моя рука скользнула по его щеке, большой палец нежно погладил кожу. Он прикрыл глаза, позволив мне прикоснуться к нему. «Ты мой, Вайсвальд. И я всегда буду твоей опорой. Твоим щитом. Твоим домом», — пробормотал я, склонившись к нему и ощущая его тёплый, сладкий выдох на своих губах. «РСФСР может быть твоим братом, СССР твоей семьёй, но я… Я — твой партнёр. Твой альфа. И моя задача — защищать тебя, любить тебя и принимать тебя целиком, без остатка». Его глаза распахнулись, и в них блеснули слёзы. Он кивнул, и его рука легла мне на щёку, слегка сжав её. В этот момент не было ни навязчивый США и СССР, ни политических дрязг, ни границ. Были только я и Вайсвальд-Вутассия, два государства, две души, которые нашли друг в друге утешение и любовь. Я поднялся, он тоже встал, и я крепко, но нежно обнял его. Он уткнулся головой мне в грудь, и я почувствовал, как его тело расслабляется, а напряжение уходит. Его запах стал чистым, сладким, успокаивающим — запахом моей любимой омеги, которая наконец-то почувствовала себя в безопасности. «Пойдём», — прошептал я, целуя его в макушку. «Здесь, в отеле «Полночь», у нас есть свой собственный мир. Мир, где ты можешь быть собой. Целиком. И я всегда буду любить тебя, моя прекрасная Омега». Он что-то пробормотал в ответ, прижимаясь ко мне, и я понял, что он чувствует то же самое. В Феррине, под покровом ночи, мы были свободны. И я поклялся себе, что всегда буду бороться за эту свободу для него. Для моего Вайсвальд-Вутассии, моего демократического народного государства, говорящего на двух и не только языках, но имеющего одно сердце, которое бьётся для меня. Аффтор: 😭 Оххх, как грустновато-странно! (Кстати-кстати, насчёт названия главы, я дал такое название, просто потому что не знал, как можно было по другому назвать такую страну как, например, Кабардино-балкария и Т.Д. Это типа... Эээ... как шалайка, которая появилась после скрещивания шакала с Ненецкой лайкой - порода собаки)